Страница 70 из 81
На следующий день на берегу Уйми был устроен великий обряд. Госпожа Манаи лично принесла богатые дары: сто быков с позолоченными рогами, пятьсот овец с шерстью, подобной облакам, и множество иных животных, которых с трудом удалось собрать в голодное время. Жрецы зажгли благовония, ударили в гонги и прочитали древние молитвы, призывая матушку Уйми смягчить свой гнев. И когда последнее животное было принесено в жертву, и кровь его смешалась с водой, река начала успокаиваться. Вода стала прозрачнее, течение замедлилось, и на поверхности выступила радужная плёнка — знак того, что богиня приняла жертву. И хотя поля уже были затоплены, и урожай погиб, новых бедствий удалось избежать. Вода постепенно ушла, оставив после себя лишь грязь и разрушения, но не унося с собой больше жизней. Госпожа Манаи же велела открыть государственные склады, раздав зерно голодающим. Помимо этого она расправилась с женой Гэнбы: ее обвинили в колдовстве и казнили в Белых скалах.
Юэй-гун тем временем выступил со своим войском навстречу армии Нагаты. Он не спешил вступать в бой, ибо знал, что крестьянское войско, движимое отчаянием и верой, будет сражаться до последнего, и что победа над ними будет хуже поражения. Вместо этого он остановился в дне пути от лагеря Нагаты и отправил вперёд нескольких своих воинов, которые некогда были крестьянами в его поместье. Они надели простую одежду и не имели при себе оружия, дабы не вызывать подозрений.
Воины проникли в лагерь Нагаты под видом добровольцев. И когда он призвал всех на свою очередную проповедь, они начали спорить с ним, опровергая его идеи и доводы. Они говорили, что Небо не карает людей за грехи правителей, что бедствия — это лишь испытание, посланное для того, чтобы люди стали сильнее, и что предсказания Нагаты — не более чем пустые слова. Нагата, который всегда любил спорить и получал удовольствие от победы в дебатах, с радостью вступил в дискуссию. Он не казнил дерзких спорщиков, поскольку его гордость требовала доказать свою правоту перед всеми. Собрались толпы крестьян, слушали, как их пророк сокрушает аргументы противников, ибо он был красноречив, и даже ложь в его устах звучала, как истина.
В разгар спора один из воинов Юэя громко сказал, что если Нагата лжет, то Небо покарает его прямо сейчас, на этом самом месте. Нагата в ответ на это рассмеялся, говоря, что он еще жив, что доказывает его правоту. И в этот миг послышался пронзительный свист. Нагата запрокинул голову, в удивлении разинув рот. И тут ему в горло прилетела стрела. Она пробила внутренности, вышла из живота и глубоко ушла в землю. Нагата рухнул на колени, а затем завалился набок, и кровь его смешалась с пылью.
Крестьяне, видевшие это, закричали в ужасе. Им показалось, что пророка поразила молния с ясного неба, поскольку они не видели стрелы, которая прилетела с холма, где стоял Юэй. Толпа вскрикнула, и крик этот перерос в панику. Люди бросились бежать, они были уверены, что Небеса покарали лжеца. Мятежники разбегались во все стороны, оставляя лагерь, бросая оружие и припасы. Армия Нагаты, ещё мгновение назад готовая идти на Ситай, развалилась в одночасье, поскольку одним выстрелом Юэй-гун разрушил саму суть этого войска.
Когда Юэй-гун вернулся в Ситай с головой Нагаты на копье, весь город встречал его как спасителя. Госпожа Манаи стояла на ступенях Золотого дворца в алом с золотом одеянии, любуясь красотой и статью своего полководца. Более года её лоно не знало мужского прикосновения. Она смотрела на могучего воина, покрытого дорожной пылью, и чувствовала, как внизу живота разливается жар.
В ту же ночь, когда луна поднялась высоко, она призвала его через верных служанок в свои покои. Юэй вошёл, и слова были не нужны. Императрица сама сбросила с себя верхние одежды, открыв прекраснейшее тело, что не изменилось со времен брачной ночи с господином Киёмори. Она ласкала его широкую грудь, целовала шрамы, а когда его нефритовый жезл налился силой, сама направила его. Но не в сокровенную пещерку, хранившую верность предкам династии Тай. Помня древний обет, данный в Храме Предков, она повернулась спиной, прогнула стан и ввела его твёрдый ствол в свой тесный задний проход. Юэй застонал от неожиданного блаженства, а Манаи, закусив губу, начала двигаться сама. Сначала медленно, затем всё яростнее. Жар, копившийся в ней долгие месяцы, вырвался наружу. Даже без прикосновения к заветной раковинке она вскоре выгнулась в сладкой судороге, сжимая его внутри себя, и пролилась благодатным дождём, оросив бедра и шелковые простыни. Юэй, не в силах сдержаться, излился следом, заполняя её заднюю пещерку густым горячим семенем.
Конечно, раньше я говорил, что игры с задним проходом не ведут ни к чему хорошему. Но лучше так, чем нарушить обещание, данное великим предкам. Так они стали тайными любовниками. Юэй-гун понял, что всегда любил только ее, чудесную фею, что встретилась ему некогда на берегу Уйми. А госпожа Манаи, хоть и чувствовала некоторый стыд перед умершим супругом, не могла остановиться, слишком было ей хорошо в его могучих объятиях. Конечно, ему было далеко до Шио, но она снова чувствовала себя желанной и наполненной. Юэй, бывало, так наполнял ее, что потом требовалась помощь служанок. Они поднимали императрицу над золотым тазиком, давили на живот, и из заднего прохода выливалось столько семени, что оно едва не выплескивалось из подставленной посуды. Позже служанки использовали этот нектар, чтобы натирать свою кожу, отчего она блестела серебристым лунным светом.
А вот проклятие Юэя ширилось и росло. Каждый раз, когда он соединялся с императрицей, получал от нее подарок или титул, в нем росло чувство, что ему этого недостаточно. Он достоин гораздо большего. Он постоянно слышал голос в голове. Он шептал Юэю, что он тот, кто разбил кочевников, кто уничтожил лжепророка, кто привёл к покорности мятежные роды. Без него Манаи была бы низложена, а империя рассыпалась бы на осколки. И разве справедливо, что он, истинный спаситель, должен стоять на коленях перед женщиной? И разве справедливо, что трон, который он удержал, принадлежит не ему?
Юэй смотрел на себя в полированную бронзу и не узнавал того, кто глядел на него оттуда. Он видел не птицелова, а императора в золотом халате с драконом на груди. Если Химу был сыном мельника, то почему бы основателю новой династии не быть бывшим птицеловом?