Страница 33 из 34
— В тот день, когда ты впервые назвала меня «мужем», не запинаясь, не по обязанности, а просто так. Ты сказала «мой муж», и я понял, что пропал окончательно. Если даже, ты это не поняла.
— Ты тогда пришёл в офис без звонка и с ужином. Сказал мне, что я слишком много работаю, и что ты принёс мне еду.
— Это был Ныч, — признался он, и его голос на мгновение стал сонным. — Он умеет приходить в нужный момент. Даже когда спит, он чувствует, что тебе плохо.
Он склонился к её губам. Анастасия чувствовала, как его тело прижимается к её телу. Она выдохнула, прикусывая губу, чтобы не закричать, но он убрал её палец с губ и поцеловал их сам, шепча: «Не молчи. Я хочу слышать тебя».
И она застонала робко, но свободно, позволяя стону вырваться из самой глубины, где три года томились в клетке несказанные слова и не прожитые ночи.
Каждый толчок — это «я здесь», каждый вздох — это «ты моя».
— Смотри на меня, — попросил он, и она открыла глаза, встречаясь с его взглядом. И в нём не было трёх цветов и сущностей. Был только он один, тот, кто ждал её три года, тот, кто не ушёл, когда она прятала контракт в ящик, тот, кто приносил ужин без слов и укрывал пледом, когда она засыпала над документами.
Анастасия обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту, в каждую морщинку у глаз, в каждую искру, которая танцевала в глубине зрачков.
— Я люблю тебя, — сказала она, просто и беззащитно, — Люблю всего, целиком, всем, что есть во мне. И это не контракт и не ошибка. Это я так люблю.
— Люблю, — сказал он глухо, не поднимая головы.
Она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.
Три ритма, слитые в один, три голоса, сплетённые в одно дыхание, три сущности, ставшие единственным человеком, которого она хотела видеть рядом каждую ночь, каждое утро, каждый день, который они проживут вместе.
Утро выдалось на удивление солнечным. Редкость для тех, кто привык к бесконечной мороси, будто само небо решило наконец сменить декорации в честь долгожданных перемен.
Анастасия проснулась поздно и впервые за много месяцев не вскочила по будильнику с мыслью о неотложных делах, а позволила себе несколько лишних минут понежиться в постели и порадоваться пробившемуся сквозь неплотно задёрнутые шторы солнышку. Рядом, судя по ровному дыханию, ещё спал муж. Редкое зрелище для существа, обычно просыпавшегося на рассвете.
— Доброе утро, — пробормотал он, не открывая глаз, но безошибочно почувствовав, что жена уже не спит. — Как спалось?
— Неожиданно хорошо, — Анастасия улыбнулась, вспоминая события вчерашнего дня, вечера, а затем и долгой-долгой ночи. А затем рассмеялась в голос и всем телом прижалась к мужу, наслаждаясь удивительным теплом и спокойствием, которого им обоим так не хватало все эти годы.
К обеду в дом Горынских приехали сотрудники агентства «Последний шанс», потерявшие свою начальницу. Забава иКодекс , зашли якобы с деловым отчётом о закрытом деле Тумановой и проверить всё ли в порядке, так как телефоны Анастасии Олеговны и Горана Драгомировича не отвечали. А они страшно переживали.
— Значит, всё решилось, — Забава довольно оглядывала кухню, где Ныч колдовал над обедом. — И с кредитором, и… с остальным, я так понимаю?
— С остальным тоже, — подтвердила Анастасия, не в силах сдержать улыбку.
— А я, между прочим, говорил, что всё наладится, — заявил Ныч с гордостью человека, поставившего верный прогноз. — Просто никто меня никогда не слушает.
— Сгорит же, — напомнил Змей возвращая тело к плите и переворачивая котлеты.
— Детали, — отмахнулся Ныч, ничуть не смутившись, — Горелые съем я.
Змей, к всеобщему удивлению, выглядел куда спокойнее обычного. Без привычной демонстративной обиды, без наигранного драматизма. Сидел за общим столом, вставляя редкие, но неожиданно тёплые слова.
— Кстати, — Змей повернулся к Забаве со всё ещё обаятельной, но теперь куда более искренней улыбкой, — раз уж мы все тут собрались, то поздравляю. С Кодексом я имею в виду. Вы отлично смотритесь вместе.
— Спасибо, — Забава удивлённо моргнула, явно не ожидая подобных слов именно от Змея.
— И тебя, птица, поздравляю. Только о нашей работе не забывай.
— Знаешь, ты тоже обязательно кого-нибудь найдёшь. Когда перестанешь искать во флирте доказательство того, что достоин любви.
Змей помолчал, обдумывая слова ворона, а затем усмехнулся, но легко, без прежней защитной иронии.
— Может, и найду, — признал он. — Со временем.
Обед прошёл в редкой, почти невозможной прежде гармонии, когда каждый член пёстрой семьи агентства «Последний шанс» чувствовал себя ровно на своём месте.
— Кстати, о делах, — Забава подложила себе ещё одну котлету, — Варвара звонила утром. Спрашивала, можно ли будет обращаться к нам снова, если кредитор опять появиться.
— Разумеется, можно, — Анастасия кивнула без колебаний. — Мы теперь, кажется, единственное агентство в городе с реальным опытом переговоров с существом, чья жизнь строится на долгах, а имя боятся произносить вслух. Было бы странно отказывать клиентам, имея такой интересный кейс.
— Значит, продолжаем работать, — заключилКодекс , — Хотя, признаться, я бы не отказался хотя бы от недели без древних кредиторов и семейных тайн. Можно мне отпуск?
— Ты же никогда не просил? — удивился Горан.
— Подтверждаю, — рассмеялась Анастасия.
— Ловлю на слове, — с набитом ртом проговорила Забава. — Мы едем на пасеку!
— Что ещё за пасека?
— Неважно, — уклончиво ушёл от ответаКодекс.
— А я следующее дело обещаю выбрать максимально скучным. Спор о меже между соседями, не больше. Клянусь! — И на всякий случай Забава скрестила указательный и средний палец.
— Не зарекайся, — хмыкнул Ныч, потянувшись к шкафу с настойками собственного приготовления. — Но завершение дела Тумановой, мы непременно должны отметить.
Проводив гостей уже поздно вечером, Анастасия стояла у окна, глядя на бредущих по улице Забаву иКодекса . Ведьмочка, что-то весело рассказывала, аКодекс , слушал её с таким невероятным вниманием, что выдавало в нём юношу, окончательно и бесповоротно очарованного.
— Хороший был день, — заметил подошедший Горан, обнимая жену за плечи.
— Очень, — согласилась Анастасия, прислоняясь к мужу. — Знаешь, я, кажется, впервые смотрю в будущее без единой мысли о том, что придётся что-то скрывать или от чего-то бежать.