Страница 33 из 2679
– Что? – повторил Берад. – Но почему? Ты же его племянница, и он был добр к тебе в Кольдерте…
Шиада молчала. Самообладание мало-помалу начинало покидать ее.
– Или ты слишком измучена своими чарами? Ну так мы просим тебя, отдохни денек и сообщи ему, а после женщины замка очень хорошо о тебе позаботятся.
– Нет, Берад. Как бы тепло я ни относилась к дяде Нироху, я не буду ничего ему говорить. Подданные короля – вы, Стансоры и Лигары, а я – Сирин. И у меня есть только один долг – жреческий. Завтра же утром я сообщу храмовнице обо всем, что видела. Если она сочтет нужным, она посвятит в эти знания своего брата. Если же в один прекрасный день Верховная жрица, не объясняя причин, откажет Нироху в поддержке, Страбону этого не изменить и сестре не отомстить, собери он хоть пять иландарских армий.
Берад не нашелся с ответом. Где-то высоко в небе серп Нанданы скрылся за наплывающими облаками.
– Если ты больше ничего не хочешь спросить, доброй ночи, лорд.
– Итель, – остановил он девушку словом. Жрица обернулась. – Прими мои соболезнования.
Шиада глянула на Лигара как на маленького ангоратского мальчика из тех, кто растет там до восьми-девяти лет, а потом отсылается в Этан за ненадобностью и непригодностью для служения Всеединой. Жрица слегка наклонила голову и ушла, ощущая, как десятки непролитых прежде слез заструились по лицу.
Пока силуэт в ночи мелькал хотя бы расплывчатым пятном, Берад не шевелился. Потом вздрогнул и неожиданно почувствовал, как заметно похолодало. Неужели из-за присутствия Шиады воздух казался ему теплее?
Мэррит зашла в комнату, затворив дверь. Шиада сидела в комнате на краю кровати, без сна, с заплаканным лицом, раскачиваясь. Когда вошла герцогиня, жрица медленно и устало подняла глаза на мать. Взглянула, ничего не сказав. Мать, ее родная мать – только и могла стать сейчас тем утешением, которое бы приняла Шиада. Мэррит села рядом и, просто склонив голову дочери, прижала ее к себе. Девушка молчала, чувствуя, как стекают по щекам то одна капля, то другая.
– Поплачь, девочка, – говорила мать. – Поплачь, родная. Станет легче. В слезах нет ничего постыдного. Покинув Ангорат, я много плакала, ибо быстро поняла, что женщина, не знающая слез, – уже не женщина. Плачь.
– Мама, – тихонько позвала девочка. Девочка, крохотная, будто ей вновь было пять и ей опять привиделось страшное. – Мама.
– Шиада, – отвечала мать, – печаль пройдет, дитя мое. Она всегда проходит.
Итель подняла лицо и воззрилась на Мэррит:
– Почему? Почему, мама? Почему Великая забрала именно Ринну?
– Никто не ответит на этот вопрос, доченька, кроме самой Госпожи Вселенной, но когда Всесильная действительно говорила с нами?
Шиаде захотелось вскричать что всегда, но Мэррит уже опять прижала дочь к себе, укачивая, и жрица смолкла.
– Я могу сказать тебе точно одно: Богиня требует немалой мзды с каждого, кто решает обратиться к Ее культу. Такие поборы страшны даже казначеям и королям. И чем больше проходит времени, тем меньше ты ценишь дарованное тебе Богиней в обмен на страшную плату, которую Она взимает, Шиада. Тем меньше.
Шиада тихонько всхлипнула и отстранилась в недоумении.
– О чем ты говоришь, матушка? – спросила, утирая лицо рукавом платья.
– Когда мы юны и молоды, мы мечтаем выслужиться перед Богиней и храмовницей и делаем все, что нам велят. Таким велением и желанием вознестись перед Матерью я потеряла свое самое драгоценное дитя.
– Драгоценное? – дернулись вверх брови девушки. – Мама, мы обе знаем, что здесь, в Мэинтаре, из нас, четверых детей Стансоров, я – самая никчемная и ненужная, а самый ценный Ронелих.
– Именно, моя дорогая. Он самый ценный для Стансоров, потому что Ронелих – наследник Стансоров. Но я не Стансор, я – Сирин-Страбон. У меня было трое сыновей, Шиада, и все они дожили до взрослых лет. А дочка у меня всего одна, и десять лет назад ее у меня отняли. – Женщина мягко взяла рукой подбородок дочери. – Отняли потому, что я сама отдала ее на Священный остров из какой-то немыслимой жреческой гордыни.
– Мама, ты не должна говорить так, – мягко и слабо отвечала жрица. – Богиня…
– Богиня забрала у Неллы Ринну за ее гордыню. – Мэррит положила руку на щеку дочери и, глядя в самое сердце черных глаз, закончила: – Это я должна была быть с тобой все эти годы. Я, а не Нелла и чужие тебе сестры общины. Если бы я была умнее…
– Мама… – Голос девицы совсем размяк. – Ты сделала то, что должна была и могла сделать в ту пору.
Но Мэррит только покачала головой:
– Нет, Шиада. Послушай, я знаю, тебя приучили быть сдержанной в чувствах, приучили ценить Богиню больше меня, и в тебе еще немало пыла следовать учению. Мы все когда-то были такими. Я понимаю, что бессмысленно отговаривать тебя от завтрашних действ и чар, хотя, возможно, отговаривать и не следует. Но я прошу, не усердствуй. Пощади себя, побереги силы, в конце концов, даже Мирландрию колдовство свело в царство Смерти. Обещаешь?
Жрица ответила не сразу:
– Я… я постараюсь.
Мэррит улыбнулась:
– Не держи в себе боль, она все равно не даст покоя. И помни, что я буду любить тебя, несмотря ни на что, до конца дней этого мира.
Герцогиня поднялась.
– И я тебя люблю, – ответила девушка наконец. Ответила и почувствовала – в сердце что-то остро кольнуло. Едва Мэррит направилась к двери, раздался голос дочери: – Останься, пожалуйста. Поспи со мной, как раньше, когда я была маленькой.
«Как раньше, когда я боялась», – мысленно призналась жрица, не нашедшая в себе сил к признанию вслух. Мэррит, услышав и поняв, ответила также мысленно, зная, что дочь тоже услышит: «Да ты и сейчас боишься, дитя. Только никто не знает чего». А вслух ответила:
– Конечно, родная. – Женщина помогла Шиаде, своему дорогому ребенку, раздеться и умыться, а потом уложила спать. Как раньше, когда той было пять.
Что-то с глухим ударом упало.
– Верно, слуги что-то двигают, – предположил Рейслоу, когда Стансоры, Лигары и приближенные собрались за обедом на другой день. До трапезной донесся характерный звук из верхних комнат.
Все молча согласились с лордом и возобновили беседы: женщины – о делах хозяйских, ибо хлопот немало на предстоящую зиму, мужчины – о предстоящей войне.