Страница 20 из 34
Когда он расстегнул и приспустил штаны, я как бы случайно опустила взгляд — совсем мельком, на долю секунды. Охренеть. Вот это... масштаб. У них у всех такой, интересно?
Мой взгляд — быстрый, почти незаметный — скользнул вниз, задержался ровно настолько, чтобы оценить, и тут же вернулся к лицу Хасана. Но он заметил. Ещё бы он не заметил — он же следил за каждым моим движением, за каждым вздохом.
Его зрачки расширились. Ремень замер в руке.
— Ты посмотрела, — сказал он тихо, с опасной интонацией.
Это был не вопрос. Констатация факта. Он положил ремень на стол — медленно, не отрывая от меня взгляда. Его джинсы всё ещё были на нём, но расстёгнуты, и ткань натянута так, что мой мимолётный взгляд был более чем оправдан.
— Она посмотрела? — Эян ничего не заметил и всё ещё переживал из-за своего проигрыша. — Куда посмотрела? На что? Хасан, ты о чём?
— Эян, заткнись, — Саймон заметил всё. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и наблюдал с интересом. — Там происходит что-то интересное.
Хасан обошёл стол. Медленно. Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он остановился за моим стулом, и я почувствовала жар его тела — он стоял слишком близко, почти касаясь моей спины. Его дыхание коснулось моего затылка.
— Ты целый день ходишь тут, молчишь, улыбаешься, кормишь белок, — его голос был у самого уха, интимный, низкий, вибрирующий. — А сейчас — смотришь. Туда. Я видел. Хочешь посмотреть поближе, ангел? Или, может, уже хватит игр? Может, скажешь что-нибудь? Хотя бы слово.
Эян на другом конце стола замер с открытым ртом. Саймон медленно отодвинул карты в сторону — игра явно была окончена. Теперь это была другая игра.
Ну уж нет. Ничего не скажу. Если скажу, то они меня не трахнуть захотят, а убить. Мой словесный понос — то ещё разрушение. Я просто подняла на него голову и невинно похлопала ресницами. Мол, я не при делах. Вообще не понимаю, о чём ты.
Хасан смотрел на меня сверху вниз — на эти невинные глаза, на хлопающие ресницы, на лицо ангела, который якобы вообще не понимает, о чём речь. Его грудная клетка вздымалась. Кадык дёрнулся.
А потом он сделал то, чего никто не ожидал.
Он засмеялся. Коротко, хрипло, будто пробуя забытый звук. Провёл ладонью по лицу и покачал головой.
— Ты невозможна. Ты просто невозможна.
Он отступил на шаг. Не ушёл — просто дал мне пространство. Но его глаза всё ещё горели тем самым тёмным огнём.
— Бля, Хасан, ты меня напугал, — выдохнул Эян с облегчением. Он явно думал, что сейчас будет драка или что похуже. — Я думал, ты её прямо на столе разложишь.
— Мне кажется, она этого и добивается, — сказал Саймон спокойно, но с многозначительной улыбкой. — Просто мы пока не поняли, как именно.
Я продолжала сидеть с невинным лицом. Саймон смотрел на меня — долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Хасана. Потом на Эяна. И сказал задумчиво:
— Знаете, парни, по-моему, мы имеем дело с весьма необычной ситуацией. Она не боится. Не убегает. Не просит отпустить. Она сидит с нами, играет в карты, раздевает нас и хлопает ресницами, когда Хасан готов взорваться. Это не жертва. Это... я даже не знаю, как назвать.
— Я знаю! — жизнерадостно объявил Эян. — Это судьба! Она — наша судьба! Мы её похитили, а оказалось, что это она нас похитила! У нас теперь есть ангел! Я считаю, надо её оставить. Навсегда.
Он смотрел на меня с надеждой. Хасан молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.
Мои глаза расширились: в смысле навсегда? Они сейчас серьёзно?
Я переводила взгляд с Эяна на Саймона, потом на Хасана. В голове — белый шум. Я ожидала чего угодно: угроз, допроса, может быть, наконец-то горячего секса вчетвером. Но не этого. Не «давай оставим её навсегда». Это уже не эротический роман. Это какая-то рождественская сказка про одиноких мужчин, которые нашли в лесу фею и решили её приютить.
Эян, заметив мои расширенные глаза, начал оправдываться, размахивая руками:
— Ну, не в смысле «в клетку посадим»! В смысле... ну... ты тут, с нами. Тебе же нравятся белки? У нас их много! И круассаны! Я каждый день буду печь круассаны! И какао! И вообще что захочешь! Мы тебя не обидим. Мы... мы... ну, ты сама видела. Мы не такие уж и плохие. Ну, похитители, да, но... блять, Саймон, помоги!
Саймон, который всё это время сидел с непроницаемым лицом, откашлялся и подался вперёд. Его голос был спокойным, рассудительным, но в нём слышалась непривычная мягкость:
— Эян имеет в виду, что мы не хотим тебя отпускать. Не в смысле «ты пленница до конца дней». А в смысле... нам с тобой хорошо. Впервые за долгое время нам с кем-то хорошо. Ты не боишься, не осуждаешь, не пытаешься нас изменить. Ты просто... есть. И этого почему-то достаточно. Я понимаю, это странно звучит от людей, которые тебя похитили. Но мы никогда не утверждали, что мы нормальные.
Хасан не произнёс ни слова. Он просто смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — говорили больше, чем любые речи. В них не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, похожее на голод. Не только физический. Он хотел, чтобы я осталась. Но он не умел просить. Поэтому он молчал — но его взгляд был прикован ко мне, как будто я была единственным источником света в этой комнате.
Боже, они неисправимы. Надо вывести их, чтобы перестали быть такими милыми и стали извращёнными похитителями. Но так, чтобы не догадались, что я этого хочу, — тогда вся концепция рушится. Что же делать...
Я сидела, обхватив колени руками, и в моей голове крутилась одна мысль: «Боже, они неисправимы». Я хотела горячего похищения с элементами жёсткого порно, а получила трёх плюшевых медведей, которые готовы носить меня на ручках до конца моих дней. Это мило. Это даже трогательно. Но это совсем не то, чего я ждала.
Надо как-то расшевелить их. Разбудить в них тех самых тёмных, опасных мужчин, которые загнали меня в тупик под дождём. Но как? Если я заговорю — мой словесный понос разрушит всё. Они узнают, что я не ангел, а озабоченная извращенка с отличным аппетитом и отсутствием фильтра между мозгом и ртом. И вместо секса они, скорее всего, просто выгонят меня в лес. Или убьют. Или, что хуже, продолжат кормить круассанами, но уже без обожания во взгляде.
Нет, говорить нельзя. Но что-то сделать нужно.
Я прикусила губу. Мысли скакали. Провокация? Какая? Слишком явная — они заподозрят неладное. Слишком тонкая — они не поймут. Эти трое, при всей их опасности, в бытовом плане оказались на удивление... невинными. Они не считывали сигналы. Я им глазами в пах уставилась, а Хасан просто спросил, хочу ли я посмотреть поближе. Не взял. Не заставил. Спросил!