Страница 10 из 34
Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто — чтобы понять.
Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?
Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.
Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах — их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью — тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза — голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.
Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.
Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.
С этой мыслью он наконец уснул.
Саймон лежал в своей комнате и анализировал.
Он был мозгом. Он всегда был мозгом. Даже сейчас, в три часа ночи, его разум работал, раскладывая события по полочкам.
Факт первый: девушка не ведёт себя как жертва. Факт второй: она молчит, но не из-за шока — она явно в сознании и контролирует ситуацию. Факт третий: она каким-то образом умудрилась за один вечер очаровать Эяна (тот готовил ей ужин), вывести из равновесия Хасана (тот дважды уходил в холодный душ) и заставить его самого, Саймона, усомниться в собственном плане.
Вывод: либо она гениальный манипулятор, либо... либо она действительно просто странная. И в том, и в другом случае с ней нужно быть осторожным.
Он подумал о завтрашнем разговоре. Нужно будет как-то вывести её на диалог. Но не давить — это он усвоил. Она реагирует на давление не так, как другие. Если давить — она ускользает. Если не давить — она сама приходит на кухню и ест их мусс. Парадокс.
Саймон усмехнулся в темноте. Парадокс. Кажется, именно так её и следовало называть. Не «ангел». «Парадокс».
Он закрыл глаза и через минуту уже спал.
А в комнате в конце коридора девушка по имени Таня видела сон.
Ей снилось море. Тёплое, ласковое, бирюзовое. Она плыла, и вода держала её — легко, без усилий. Солнце светило в глаза. Вдалеке кто-то звал её по имени, но она не могла разобрать, кто. Голос был знакомым и незнакомым одновременно.
А потом она проснулась.
Она села на кровати, протёрла глаза и потянулась. Халат Хасана сполз с плеча, и она машинально поправила его. За окном серело. Дождь кончился. Птицы начинали пробовать голоса. Новый день.
На столе стояла кружка с горячим чаем. От неё поднимался пар. Рядом — записка, нацарапанная на обрывке бумаги:
«Доброе утро, ангел. Завтрак через час. Бекон, яйца, тосты. Кофе. Если ты сегодня не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе сахар вместо соли. Это не угроза. Это новый уровень обещания. Эян.»
Под запиской лежала шоколадная конфета. Одна. В золотистой обёртке.
Таня уставилась на кружку. Чай. Горячий. В её запертой комнате. Она перевела взгляд на крючок — тот не был накинут. Я что, забыла закрыть? Нет, точно закрывала. Потом на окно — закрыто. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула: бергамот. Именно такой, как она любила.
— Они что, вскрыли замок, пока я спала? — пробормотала она вслух и тут же зажала рот ладонью. Молчи, дура. Молчи.
Но факт оставался фактом: кто-то из них вошёл в запертую комнату, поставил чай и конфету и вышел, не разбудив её. И от этого стало не по себе. И одновременно — почему-то — тепло.
Она отпила глоток. Чай был именно той температуры, когда не обжигает, но ещё горячий. Кто-то рассчитал время.
— Эян, — сказала она шёпотом. — Точно Эян. Саймон бы не стал. Хасан бы разбудил.
Она развернула конфету и сунула в рот. Шоколад таял на языке. Новый день. Новые испытания. Новые попытки не открыть рот и не выдать свой словесный понос.
Но, кажется, ей здесь уже почти нравилось.
Она встала с кровати и пошла умываться.