Страница 8 из 150
Мой младший брат никогда не учился рисовать. Он просто сел и нарисовал картинку, при виде которой я приоткрыл рот от удивления. Это была сценка из повести Астрид Линдгрен, которую Ромка тогда читал. Я узнал на рисунке и Малыша, и Карлсона. Они выглядели, точно реальные люди. Словно Ромка действительно их увидел и запечатлел их образы на бумаге. Ему тогда только-только исполнилось шесть лет. Родители с тревогой думали о его предстоящей учёбе в школе. А Ромка своим первым рисунком им в очередной раз доказал, что отличался от других детей. Я показал рисунок брата в школе — там не поверили, что его нарисовал Ромка.
Ромкины рисунки всегда состояли из нагромождения чернильных полосок. Сначала казалось, что мой младший брат их разбрасывал по листу бумаги хаотично. Но постепенно из этих штрихов появлялся рисунок: никакого кубизма и прочих абстракций — только реализм, словно на фотографии. Ромка рисовал сценки из прочитанных книг. Обычно это происходило, как в тот, в первый раз. Мой младший брат читал книгу. Затем вдруг откладывал её в сторону и брался за авторучку. Я проверял: Ромка всегда рисовал ту самую сцену, которую только что прочёл. Словно он сам себе доказывал, что представил её такой же, какой её описал автор книги.
Я неоднократно отыскивал в книгах описания нарисованных Ромкой персонажей. Всякий раз обнаруживал, что мой младший брат в своих иллюстрациях учитывал все упомянутые писателями детали: одежду, внешность. Ромка даже передавал настроение той или иной сцены. Его рисунки не казались статичными, словно Ромка наблюдал за героями книги и в опредёлённый момент просто нажал кнопку спуска на своём воображаемом фотоаппарате. Я расспрашивал его о рисовании. Брат мне всегда говорил, что не рисует. Он утверждал, что рисовать не умеет; а только обводит чернилами уже готовые рисунки, которые увидел на белом листе бумаге.
К повести «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» мой младший брат нарисовал десять иллюстраций. Все они были ничем не хуже тех, которые я увидел в самой книге. Да что там «не хуже» — явно лучше. Его герои были словно настоящими, без «мультяшности». Точно мой брат действительно увидел их вживую, и лишь перенёс их образы на бумагу. Так с тех пор и повелось. К каждой последующей прочитанной книге Ромка рисовал десять иллюстраций. Зачастую совсем не похожих на те, которыми сопровождали книги «издательские» художники. Потому что его рисунки всегда были «правдивы»: точно соответствовали описаниям авторов книг.
В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было — только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи — трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.
Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.
В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.
Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).
В классе Ромка был сам по себе. В нынешней его школе с этим давно смирились. С учёбой у него всё было в полном порядке: мой младший брат был одним из лучших учеников в классе. Был бы лучшим, если бы не устраивал время от времени «демарши». Ромка с малых лет придерживался в жизни чёткого расписания. Это был ещё один его «пунктик» (наряду с тем, что он не смотрел другим людям в глаза, не любил шум и, как выяснилось, побаивался высоты). Ромка жил по чёткому расписанию. Воспринимал негативно любые перемены. На дополнительные уроки (не стоявшие в расписании) он принципиально не ходил, как бы его ни уговаривали.
Ромкина жизнь подчинялась строгому графику. Он засыпал и просыпался в одно и то же время. В шесть часов пятнадцать минут он делал зарядку под звучавшую по радио передачу «Утренняя гимнастика». Строго по часам завтракал и точно в одно и то же время уходил в школу. Расписание уроков заучивал первого сентября — следовал ему вплоть до конца учебного года, с трудом (и далеко не сразу) привыкал к его изменениям. Обед, ужин, занятия во Дворце пионеров — всё это еженедельно проходило в одно и то же время. Любые изменения собственного графика Ромка встречал в штыки. К таким переменам мы его обычно готовили заранее.