Страница 22 из 45
Время года
Основная работа с шерстью шла зимой. Тогда во дворе дел становилось меньше, и можно было сидеть вечерами у печи — в тепле, в мягком свете огня, когда за окном темно и тихо, а в доме — жизнь.Но вязали — круглый год.Без выходных.Пока есть пряжа — есть работа в доме.Вечером вся семья собиралась в большой комнате. Печь тихо потрескивала, бросая тёплый, живой свет на стены. Воздух был наполнен запахом шерсти, дыма и домашнего уюта — тем самым запахом, который запоминается на всю жизнь.
Зинаида сидела ближе к свету, быстро перебирая спицы.
Петля за петлёй — ровно, уверенно, без остановки. Руки её почти не отдыхали.Рядом Настя — аккуратно, сосредоточенно. Она вязала медленнее, но старательно, иногда поглядывая на младших.Ксения сначала тоже бралась за работу, но через минуту уже отвлекалась:— Мам, а если вот так — быстрее будет?— Не быстрее, а хуже, — спокойно отвечала Зинаида, не поднимая глаз.
— Делай как надо.— Ладно… — вздыхала Ксения, но через время всё равно старалась.Филипп сидел у стола. Перед ним — тетрадь, книга. Он хмурился, что-то писал, иногда замирал, думая.— Пап, а вот это правильно? — пододвигал он тетрадь.Елизар наклонялся, внимательно смотрел.— Правильно. Только вот здесь поправь.— Понял, — коротко кивал Филипп и тут же исправлял.Он учился так же, как работал — серьёзно, без лишних слов.А в углу, почти прижавшись к столу, сидел Сашка.Перед ним — лист, карандаш, прописи. Рядом Настя.— Вот так, — тихо говорила она, выводя букву. — Сначала палочка, потом крючок.Сашка высунул язык от усердия, крепко сжал карандаш.— Получится… — бормотал он себе.Линия получалась кривой, буква — неуклюжей.— Не так… — нахмурился он.— Ничего, — мягко сказала Настя. — Ещё раз.Он вздохнул, но снова взялся.— Я научусь, — сказал он вдруг серьёзно.— Конечно, научишься, — улыбнулась Настя.Сашка поднял на неё глаза — серьёзные, почти взрослые.— Мне надо.— Зачем? — тихо спросила она.Он помолчал, потом ответил, как что-то давно решённое:— Читать. Писать.А потом… с Филиппом.— Куда? — спросила Ксения, повернувшись.Сашка выпрямился.— На фронт. Фашистов бить.В комнате на секунду стало тише.Зинаида не остановила рук, но взгляд её стал тяжелее.Елизар медленно выпрямился.Филипп поднял голову.— Мал ты ещё, — сказал он негромко.Сашка упрямо мотнул головой.— Вырасту — пойду.— Сначала буквы выучи, — мягко сказала Настя.— Выучу! — горячо ответил он. — Быстро!И снова склонился над листом, старательно выводя кривую, но такую важную букву.Вечер тянулся тихо.Спицы постукивали. Шерсть мягко шелестела.Карандаш скрипел по бумаге.Кто-то тихо вздыхал, кто-то переворачивал страницу.За окном стояла ночь.А в доме жила работа, забота… и та самая упрямая жизнь, которая не сдаётся — даже в самые тяжёлые времена.
Огонь в печи потрескивал. Свет был мягкий, тёплый.Филипп сидел рядом, строгал палку ножом.— Мам, — спросил он, — а эти носки кому попадут?Зинаида на секунду остановилась:— Кому Бог даст.— Может, дяде Степану?Ксения тихо добавила:— Или дяде Фёдору…Настя не подняла головы, но пальцы её чуть замедлились.Зинаида ответила ровно:— Может… если повезёт.С печи Нюрка пробурчала:— Дойдут… куда им деваться.Но голос её был не таким уверенным, как слова.Маленькая надеждаСашка подошел к Насте, заглянул в вязание:— Это носок?— Да.— Большой…— Для солдата.Он подумал и сказал:— Я тоже солдатом буду.Филипп усмехнулся:— Сначала вырасти.Сашка упрямо:— Вырасту.Настя улыбнулась едва заметно:— Тогда и тебе свяжем.Тишина за окномЗа окном стояла тёмная сибирская ночь.Лес шумел, ветер шёл по верхушкам кедров.А в доме не прекращалось тихое постукивание спиц.Женщины вязали.Не просто носки — надежду.Чтобы где-то, далеко, в холоде и грязи, чей-то сын, чей-то брат, чей-то муж почувствовал тепло.И, может быть, выжил.