Командир. Трилогия

– Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.

– А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! – ответил старшина молодому мотористу.

– О, да! Жаль, что его особист забрал куда‑то. Говорят, что арестовали.

– Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.

– Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто‑то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, – качал головой моторист.

Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.

– Добрейших вечеров, труженики, – поздоровался я.

Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.

В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.

– Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,

– Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?

– Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.

Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.

– Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.

Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».

– Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, – сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.

Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.

– Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.

– Кто приходил? – уточнил я.

– Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.

– А чего хотела, не сказала?

– Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…

– Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, – улыбнулся я и отпустил моториста.

Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.

Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.

За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой‑то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.

Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.

– Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? – спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.

– Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, – ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.

– Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? – спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.

– О жизни.

Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.

– Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.

Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.

– Так, я закончил, – произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.

Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей – всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.

– Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.

Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.

– Немного нажили ребята, – тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.

У кого‑то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто‑то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.

– Его невеста? – спросил у меня комэск.

– Говорил, что девушка. В Москве она у него.

Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.

– Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, – сказал Василий Иванович.

– А враг рвётся к Москве.

– Думаю, Андрюха, что скоро и мы перебазируемся отсюда. Хоть у нас и получается задавать немцам взбучки, но у них пока перевес. Так что нас ждут тяжёлые дни. А может, и месяцы. Отдыхай, – сказал Коровин, встал со своего места и пошёл спать.

Я быстро разделся и тоже отправился к своей кровати. Рядом была койка Вихрова, которая теперь будет пустовать. Как и ещё несколько кроватей в нашей палатке.

Только лёг на топчан, как меня пробили воспоминания. Будто что‑то хотел сделать очень важное. Бросив взгляд на письма на столе, я вспомнил.

– Письмо, – прошептал я и встал с топчана.

Кровать громко скрипнула, разбудив ещё не успевшего глубоко провалиться в сон Коровина.

– Ты чего, Андрюха? – шепнул он, видя, как я встал и полез в свой вещмешок.

– За письмо своё вспомнил. Прочитаю перед сном.

– Пф! Это то, с которым ты ещё до войны таскался? Каждый день перечитывал и всем его пересказывал. Я даже помню, что оно тебе из Горького пришло.

Видимо, мой предшественник радовался этому письму, как найденному большому сокровищу. Раз уж даже комэск помнит о нём, почему тогда мне память об этой весточке не напомнила.

Коровин перевернулся на другой бок и снова засопел. Я же достал письмо и сел за стол, чтобы свет был лучше.