Страница 5 из 262
Глава 2
Голова ещё продолжала страшно гудеть, а ноги слегка побаливали. На плечах чувствовалась тяжесть от широких лямок подвесной системы. Правда, не совсем той, к которой я привык.
Вместо привычных замков на мне оказались тяжёлые и массивные карабины. Я с усилием отстегнул грудную перемычку, затем освободил ноги от плотных брезентовых лямок и скинул с себя всю эту громоздкую конструкцию. Белый купол парашюта за моей спиной наполовину осел на ближайших кустах. Он слегка развевался на летнем ветру, издавая тихое шуршание.
Я замер и прислушался. Вокруг никого. Лишь стволы мощных деревьев, высокая трава, да удаляющийся гул авиационных двигателей высоко в небе.
В этот момент голова заболела сильнее. Да так, что я сильно сощурился. Перед глазами, будто бы одним кадром, пролетели картинки из прошлого.
Почему-то я вспомнил какую-то сельскую школу, в которую ходил пешком километров 10. Тут же перед глазами первый вылет на самолёте. Но не Л-39, а какой-то биплан, похожий на У-2.
— Ерунда какая-то, — прошептал я, треся головой в стороны, чтобы прогнать от себя такие непонятные воспоминания.
В этот момент привычным движением я похлопал себя по груди. Под старым лётным комбинезоном был ещё один слой одежды.
Я расстегнул молнию комбеза до середины груди. Под плотной тканью оказалась хлопчатобумажная гимнастёрка, слегка выцветшая и с тёмными, влажными следами от пота.
Воротник оказался широкий, и на его углах были нашиты голубые петлицы с золотым галуном. На каждой был один эмалевый квадратик, а рядом блестела маленькая латунная эмблема «крылатого» пропеллера.
Это были знаки различия командного состава, а именно один «кубарь» означал звание младшего лейтенанта.
— Ну вот и понизили тебя, Михайлов, — проговорил я.
Похлопав себя по груди, в нагрудном кармане гимнастёрки я нащупал что-то твёрдое. Расстегнул пуговицу и вытащил небольшую книжечку с тёмно-серой картонной обложкой.
На лицевой стороне было отпечатано: «Удостоверение личности командного состава РККА».
Я раскрыл документ.
На левой странице была вклеена небольшая чёрно-белая фотография, нижний правый угол которой перекрывала круглая фиолетовая печать и роспись командира 8-й авиационной дивизии. Я всмотрелся в снимок и невольно сжал челюсти.
Имя в удостоверении было моё — Андрей Николаевич Михайлов. Да и с шершавой бумаги на меня смотрел я сам. Те же широкие скулы, тот же подбородок, тот же внимательный взгляд. Только лет на двадцать моложе. Ни морщин у глаз, ни жёстких складок у губ. На фотографии я выглядел совсем ещё пацаном.
Перевёл взгляд на правую страницу, заполненную каллиграфическим почерком. Явно писали чернилами или перьевой ручкой. И уж точно никакой не шариковой. Чернила немного расплылись по бумаге, но надпись читалась предельно ясно: «состоит на действительной службе в 139-м истребительном авиационном полку».
А вот дальше… Мой взгляд намертво зацепился за строчку с датой выдачи документа. Данное удостоверение получено в 1939 году.
Я перечитал эту строчку несколько раз, словно пытаясь найти в ней ошибку. Ещё раз посмотрел на брошенный парашют, потом перевёл взгляд на свои сапоги и потёртую кобуру ТТ на поясе. В голове начал складываться пазл, в который было трудно поверить.
— Солидно я так… приплыл.
Первые признаки того, что умереть мне высшие силы, если такие вообще есть, не позволили. Вот и отправили меня дослуживать в Советский Союз.
Тут же где-то за спиной послышались звуки разрывов. Далеко от меня, но слышно отчётливо. Потом ещё одна серия выстрелов. Так обычно «бахают» стволы калибра не менее 122-мм.
Я начал прикидывать время, в которое попал. Плюс форма на мне и документы в кармане. А ещё со всех сторон то выстрелы из гаубиц, то ощущается запах гари.
В воздухе кружился биплан, который был скорее всего И-153 «Чайка», раз у него убраны шасси. А монопланы, которые атаковали, могли быть как немецкие «Мессершмитты», так и японские «Накадзимы». Но вокруг не степь, как на Халхин-Голе, да и удостоверение выдано в октябре 1939-го.
— Похоже, что всё-таки 1941 год, — покачал я головой.
Убеждать себя в том, что всё это сон или я сейчас где-то на больничной койке под светом процедурной лампы, не стоит.
Сейчас мне главное — понять, где я нахожусь, и не нарваться на неприятности. Раз мой предшественник выпрыгнул с парашютом, то надо и действовать, как при катапультировании. Жив остался, парашют сейчас соберу и останется определить, в какую сторону двигаться.
Первым делом я свернул купол парашюта. Закатал его в плотный ком вместе со стропами и после этого затолкал под одно из деревьев. Для надёжности забросал сверху сухими ветками.
— Пистолет… — начал я щупать кобуру на поясе.
Достав ТТ, я проверил магазин, количество патронов и вставил его обратно. Пистолет лежал в руке непривычно, но надёжно. Всё же, это лучше, чем ничего для самообороны. Да и с револьвером системы «Наган», который тоже мог бы у меня оказаться, не так удобно.
— И куда мне идти? — проговорил я.
Карты и планшета у меня не оказалось.
В любом случае, мне нужно продвигаться на восток, где уж точно должны быть хоть кто-то из своих. Поэтому придётся определять, где он находится.
Я поднял руку с наручными часами и снял их. У меня на ладони оказались знаменитые «Кировки». Те самые механические часы от Первого Московского часового завода имени Кирова.
Часовую стрелку я совместил с направлением на солнце. Она как раз сейчас указывала на 14:00. А это значит, что надо искать юг слева от стрелки и уже от него найти примерное направление на восток.
— А восток у нас… там, — тихо произнёс я, определив, куда мне идти.
Выбрав направление движения, я стал пробираться через лес на восток.
Идти в хромовых сапогах было не совсем удобно. Но радует, что это не тяжёлые яловые или кирзовые. Видимо, «предыдущий» Андрей Михайлов смог где-то отыскать хорошую обувь и берёг её.
Через густой лес идти было непросто. Спустя двадцать минут под гимнастёркой по спине уже струился пот.
Я продолжал искать хоть какие-то следы Красной армии, которая должна сейчас вести бои с фашистами. Как минимум следы того, что войска отступают вглубь страны. Уж слишком сложно было сдерживать в первые недели натиск Вермахта.
Но кроме звериных троп и нескольких сломанных веток ничего я не обнаружил. Пройдя ещё немного, прижался к дереву и стал прислушиваться.