Командир. Трилогия

– Товарищ старший военфельдшер, капитан Шадрин явился на медосмотр! Самочувствие хорошее, спал хорошо, завтрак съел весь, – вытянулся перед врачом Ростислав.

Зина улыбнулась и подошла к нему. Она осмотрела его, померила пульс и отметила в блокноте, что он прошёл медосмотр.

– Допущены, Ростислав. Удачи вам, – пожелала Зина.

Шадрин кивнул, но не отходил от старшего военфельдшера. Он мягко перехватил её руку и не отпускал.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал за этой картиной. Ростик не спешил уходить. Надо признать, смотрелся Шадрин рядом с Зиной весьма эффектно. Он был крепкий, стройный и широкоплечий парень с правильными чертами лица. И в этот момент он смотрел на Зину так, словно перед ним была не строгий доктор в берете, телогрейке и гимнастёрке, а советская кинозвезда.

В глазах Шадрина читалась такая искренняя и совсем неприкрытая влюблённость. Зина слегка нахмурилась, явно ожидая очередного нелепого комплимента, но Ростик вдруг склонил голову и галантно, по‑гусарски, поцеловал Зине тыльную сторону ладони.

Куйко даже сказать ничего не успела, а только удивлённо распахнула глаза. Ростислав отпустил её руку и резко развернулся к стоящим неподалёку лётчикам.

– По самолётам! Запуск по зелёной ракете, – произнёс Ростислав, надел шлемофон и убежал к самолёту.

Зина отошла под деревья и присела на ящик, не сводя глаз со стоянки самолётов. Я же смотрел на своих ребят, кто и как занимает места в кабинах.

Всегда есть небольшое волнение, когда твои подчинённые летят на задачу.

Я видел, как Артемьев привычным движением накинул лямки парашюта и поднялся на крыло своего истребителя.

Булкин молча и сосредоточенно застегнул парашют. Затем, смешно переваливаясь под его тяжестью, полез в кабину.

Старшина Хачатрян подшучивал над механиком, пока готовился забраться в кабину. Он по‑хозяйски осмотрел капоты, перекинувшись парой слов с одним из мотористов.

Больше всех напряжённым был Петя Кожин.

– Петя, побыстрее, – крикнул ему Артемьев, который уже сидел в кабине.

– Да… сейчас… почти, – сказал Кожин.

Он топтался у крыла, пытаясь застегнуть парашютные ремни. Металлический карабин на груди никак не хотел защёлкиваться. Механик направился к Петьке, чтобы помочь, но я махнул ему, что сам это сделаю.

– Давай помогу, – спокойно сказал я, подойдя к Петру.

Я сунул карабин в замок до щелчка и подтянул ремни. Закончив, отступил на полшага и внимательно посмотрел на сержанта.

– Готов лететь, Петя? – спросил я, смотря ему в глаза.

Взгляд Кожина был абсолютно ясный и сфокусированный. Я посмотрел на его руки, сжимающие парашютную лямку. Его пальцы не дрожали, и сам он не дёргался.

– Готов, товарищ командир! – звонко и без запинки ответил Кожин.

Я улыбнулся и хлопнул его по плечу.

– Давай. Хорошей работы!

В этот момент вверх взмыла и зелёная ракета. Самолёты запустились, а стоянка погрузилась в дым от выхлопных газов. Через несколько минут четыре ЛаГГа и четыре Як‑1 поднялись в воздух и отвернули на запад.

Мы сидели с Зиной на пустом деревянном ящике, вслушиваясь в удаляющийся гул двигателей. Зина придвинулась ближе и плотнее закуталась в телогрейку.

– Волнуешься за своих? – тихо спросила она, не глядя на меня.

– За них всегда волнуешься, – ответил я.

– Ой, я тоже. Вот вы улетаете, а я тут постоянно сижу. Жду вас на… медосмотр, – выдохнула старший военфельдшер, поправляя на шее тёплый шарф.

Несколько секунд спустя Зинаида хмыкнула и по‑свойски толкнула меня в плечо.

– Ты мне лучше скажи, Андрюша, наш Ростислав Шадрин совсем глухой или как? Сколько ему можно говорить, что я замужем.

– Он – целеустремлённый. Нравишься ты ему.

– Ага. От моего мужа он может таких выхватить, что этой его «целеустремлённости» поубавится сразу, – проворчала Куйко.

Зина мне не рассказывала, кто у неё муж и где он сейчас. Наверняка, как и большинство, на фронте.

– А что на этот раз исполнил Ростик? Или это тебе гусарский поцелуй ручки не угодил?

Зина фыркнула, но в глазах её явно заплясали смешинки, и она засмеялась.

– Ты знаешь, что этот Ростик мне вчера вечером приволок в качестве романтического подарка?

– Мыло? Может трофейный шоколад? – предположил я, вспоминая, что у пленного немецкого лётчика была баночка шоколада с кофеином Scho‑Ka‑Kola.

Зная таланты Ростика и его способности уговаривать, он мог и договориться с Коровиным, чтобы забрать себе такой трофей.

– Ага, веник! Банный веник, представляешь⁈ – выпалила Зина, всплеснув руками.

Зина пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы всё равно предательски дёргались.

– Пришёл и говорит: «Зиночка, я в деревне у бабки на тушёнку выменял. Дубовый, летней заготовки, лист к листу! Специально для вашего здоровья!».

Я улыбнулся, да и Зина уже сама «вышла из образа» и повеселела.

– Нет, ты представляешь? Ну хотя бы ромашку какую, а он мне – дубовый веник! Да ещё и хвастается, что он в горячей воде хорошо разойдётся. Романтик, мать его за ногу!

– Всё правильно, Зин. Октябрь на дворе, сырость. Хороший дубовый веник сейчас лучше духов «Красная Москва» будет. Вещь дефицитная. Ростик о твоём здоровье заботится. Практичный подход!

– Я ему этим веником в следующий раз по спине практично пройдусь. Ухажёр с пропеллером, – ответила Зина и вновь посмеялась.

Пока группа не вернулась, я работал в кабине одного из новеньких ЛаГГ‑3, выполняя гонку двигателя. Проверив давление масла и температуру, я заглушил двигатель, выбрался на крыло и перекинулся парой слов с механиками. Затем я направился в сторону штабной землянки.

Я был уже у самого входа, как вдруг донёсся нарастающий гул заходящих на посадку самолётов.

Двигатели один за другим смолкали, а в воздухе нарастал запах выхлопных газов и паров бензина. Пока я дошёл, из кабины своей машины вылез Сергей Борисович Артемьев.

Он спрыгнул на землю, посмотрел по сторонам и сдёрнул шлемофон. Скинув парашют на крыло, он увидел меня и следом направился в мою сторону.

Вид у Борисовича был несколько обречённый. Лицо обычно всегда спокойное и суровое, сейчас было серым, а под кожей отчётливо ходили желваки.

Он смотрел по сторонам исподлобья, и был на взводе… Остановившись в двух шагах от меня, он вытянулся по стойке смирно и набрал в грудь воздуха для уставного доклада.

Но всё и так было понятно. У меня у самого во рту пересохло от напряжения.

– Кто? – спросил я.