Страница 34 из 113
Глава 17
Глава четырнадцатая
Эмми первой вскакивает на ноги, а затем тянет за собой Мэрион.
— Эта стерва, — бросает Мэрион. Она крепко обхватывает себя руками, чтобы перестать дрожать.
— Тсс, — отвечает Грир, указывая на поляну, где королева восседает в высоком кресле, словно судья на теннисном матче. Она закутана в меха, чтобы спастись от пронизывающего ночного воздуха, а к ее лицу прижат изящный золотой театральный бинокль.
Вокруг нее стоят лакеи, держащие подносы с дымящимися напитками и укрывающие ее колени пледами.
— Где мы, черт возьми? И как мы здесь оказались? — спрашивает Эмми.
Олив мутно глядит по сторонам, опираясь на руки. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, а странные пальцы без ногтей испачканы чем-то, похожим на муку.
— Снотворная настойка, кажется, — говорит она. — Лакей напал на меня на кухне и залил мне в горло что-то ужасное.
Это объясняет горький привкус во рту. От мысли, что кто-то склонялся над моей кроватью в темноте, чтобы вырубить меня, к горлу подступает тошнота.
Огни Кенсингтонского дворца мерцают вдали. Мы все еще на территории дворца, но вокруг — кромешная тьма. Перед нами — сплошная стена деревьев, чьи листья шелестят, как призраки.
Мы все вздрагиваем от звука ломающихся веток.
Появляется лакей с фонарем в одной руке и серебряным подносом с листком пергамента в другой. Он смотрит на нас, пугающе не двигаясь, пока Эмми не забирает у него бумагу.
Она осторожно разворачивает ее и читает:
— «Приз в центре. Удачи».
— Приз в… — начинает Грир, но ее прерывает странный гул.
Я вытягиваю руку вперед и нащупываю стену из мелких, восковых листьев. Оборачиваюсь — то же самое позади.
— Это лабиринт из живой изгороди, — догадывается Мэрион одновременно со мной.
Облегчение захлестывает меня. Мы уже проходили этот лабиринт днем. Я достаточно хорошо помню дорогу.
Мы больше не видим королеву, но я уверена, что она наблюдает за нами в бинокль.
Грир срывается с места и исчезает в глубине лабиринта; ее белая ночная сорочка развевается сзади, словно призрак.
Олив заливается слезами.
Видя ее отчаяние, я чувствую, как разгорается пламя моей ненависти к королеве.
— Все будет хорошо, — говорю я ей. — Пожалуйста, не плачь.
Я делаю шаг к ней, но тут земля снова содрогается, и из почвы поднимаются новые живые изгороди, растут все выше и выше, пока я полностью не оказываюсь отрезанной от остальных. Моя кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что это будет совсем не похоже на дневную прогулку.
— Айви? — вскрикивает Олив.
— Олив? Эмми? Айви? — откликается Мэрион. Живая изгородь разделила нас всех.
— Кто здесь? — кричит Эмми.
Затем Олив начинает кричать.
И в этот момент я срываюсь с места.
Я резко разворачиваюсь. Передо мной развилка, живая изгородь высотой не меньше трех метров.
Я сворачиваю налево, еще одна развилка, снова налево.
Отчаянные крики Олив становятся тише.
Я смотрю на небо, пытаясь сориентироваться. Что было написано в записке лакея? «Приз в центре».
На этот раз я выбираю правую дорогу, отвлекаясь на грубую землю, впивающуюся в нежные подошвы моих босых ног, когда чье-то тело с размаху врезается в мое.
Как и сегодня днем, Грир застряла, кружась на месте в попытке повернуть налево. Я чувствую уколы совести из-за того, что смеюсь.
— Удачи, Грир! — бросаю я, выбираю левый путь и оставляю ее одну, ругающуюся от досады.
Я мчусь туда, где, как я надеюсь, находится центр лабиринта, когда из земли прямо передо мной вырастает стена изгороди, отбрасывая меня навзничь.
У меня перехватывает дыхание. Я поднимаюсь и обнаруживаю, что ночная сорочка порвана, а ладони разодраны в кровь.
Я медленно встаю на ноги, пошатываясь от пронзительной боли, пронзающей все тело. Казалось, чистый огонь течет вверх по позвоночнику и вниз по конечностям. Через мгновение все проходит, но я все еще дрожу от последствий.
Я двигаюсь дальше, на этот раз осторожнее. Краем глаза я замечаю белую вспышку и замираю, думая, что это одна из девушек, но оно несется прямо на меня.
Не девушка — гусь? Я едва не смеюсь, но тут он расправляет огромные крылья и хлопает ими, прижимая меня к острым краям изгороди.
Нет, не гусь — лебедь. Самый большой лебедь, которого я когда-либо видела. Он бросается на меня и кусает за лодыжку так сильно, что выступает кровь. Я вскрикиваю.
Он бросается снова, его острый клюв впивается в мягкую кожу под коленом. Я ругаюсь и пинаю его, но это делает его только злее.
Рядом со мной раздается металлический лязг, я смотрю вниз и вижу меч — настоящий меч с рукоятью, украшенной рубинами, словно выплюнутый лабиринтом.
Я подхватываю его с земли, а проклятый лебедь пользуется моментом, вцепляется в прядь моих волос и дергает так, что я падаю в грязь. Я брыкаюсь, но он продолжает тянуть, тогда я поднимаю меч и одним взмахом отсекаю существу голову.
Он умирает с гоготом, брызгами крови и вихрем белых перьев. Его тело рассыпается в прах, будто его никогда и не было, но кровь остается на моем лице.
Я тяжело дышу. С каждой минутой становится все темнее, словно луну кто-то приглушает.
Каждую минуту или две я слышу крики из других частей лабиринта. Мне кажется, я слышу и низкий смех, но это может быть лишь игрой воображения.
Я заворачиваю за угол и вижу перед собой сплошную стену. Разворачиваюсь, чтобы вернуться, но проход, по которому я пришла, затягивается, запирая меня в ловушку.
Может, полезть вверх, как Эмми сегодня днем?
Я рубаю мечом по стене, но не оставляю даже царапины. Я вскрикиваю от разочарования.
Вдруг на одной из стен появляются светящиеся письмена, словно невидимая рука пишет их прямо передо мной.
Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю.
Загадка? Где-то справа кто-то кричит. Звучит очень близко.
— Кто здесь? — кричу я.
Стены изгороди медленно сдвигаются, зажимая меня в тиски. Я пытаюсь выровнять дыхание. Паника мне сейчас не поможет. Как жаль, что я не слушала на уроках, а просто списывала ответы у Мэрион.
Я еще раз читаю загадку: «Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю».
— Река! — выкрикиваю я, и в изгороди передо мной открывается отверстие, едва достаточное, чтобы пролезть.
Стоило мне оказаться на той стороне, как проход тут же смыкается, и я снова упираюсь в тупик, зажатая в пространстве настолько тесном, что не могу даже развести руки.