Сделка с розой (ЛП)

Глава 6

Глава третья

Мама и миссис Таттл облачают меня в платье Лидии для Парада пактов — творение из шифона в горошек с лифом, вышитым полевыми цветами: белыми нитками по белой ткани. Его перешили по моей фигуре, но я все равно чувствую, будто надела костюм «Лидия Бентон».

Я сижу на маленьком табурете перед туалетным столиком, и прохладные пальцы мамы заплетают мои волосы в замысловатую корзинку на затылке. Миссис Таттл помогает ей закрепить в прическе свежие белые розы из сада. Выглядит красиво, но это не идет ни в какое сравнение с украшенными бриллиантами тиарами и бандо, которые будут на других девушках. Папа говорит, чтобы я не беспокоилась о финансовых делах, но как я могу не беспокоиться, когда весь день слышу, как он спорит в кабинете со своими деловыми советниками?

Откуда он мог знать, что земля, которую он выторговал весной, когда ему исполнилось восемнадцать, была так истощена, что стала бесплодной? Он был уверен, что там растет обильный урожай, ведь арендаторы его отца возделывали поле прямо по соседству, но он отдал за этот участок свои детские воспоминания, поэтому теперь не может быть ни в чем уверен. Арендаторы все собрали вещи и уехали в поисках земель, где трава буквально зеленее.

Другие на его месте обратились бы за советом к друзьям, но отсутствие детских воспоминаний мешало папе сблизиться с другими представителями знати. Он не помнит их историй из школ-интернатов или рассказов о победах в регби в юности. В нем чувствуется какая-то пустота, которую окружающие, кажется, интуитивно ощущают.

За прошедшие годы он пытался заполнить ее книгами и философией. Наши семейные ужины проходили в дебатах о политике и Платоне, но это лишь сделало нас всех немного странными.

— О чем ты попросишь? — спрашивает мама в последний раз, застегивая на моей шее жемчуг, принадлежавший ее матери.

Я ненавижу лгать ей.

— Я попрошу о том же, о чем просила ты, мама: иметь лучшую память. Я узнаю кого-то настолько хорошо, что у него не останется выбора, кроме как увидеть, что я стану для него лучшей женой.

Руки мамы замирают, и она проводит большим пальцем по культе своего мизинца. Она больше не смотрит на меня в зеркало; ее глаза устремлены куда-то вдаль, в другое место.

— Это чудесная мысль, дорогая.

— Тогда почему ты все еще выглядишь такой грустной? — Я улыбаюсь, говоря это, но у самой сердце ноет от боли.

— Просто будь осторожна. — Она качает головой и возвращается к цветам в моих волосах. — Память — это тяжкий груз. Она длится так долго.

У моего платья широкий V-образный вырез, украшенный оборкой, которая продолжается по рукавам до локтей. Лиф заканчивается острым мысом на талии, а юбка широкая.

— Ты выглядишь безупречно, — шепчет мама.

Я выгляжу как Лидия. Наши кудрявые медово-светлые волосы и карие глаза одинаковы, вот только лицо Лидии как-то острее, словно черты лица на нем сидят увереннее. Мои щеки круглее, а глаза — чуть мягче в очертаниях.

Она не выходит из своей комнаты все утро. Я постучала к ней, чтобы еще раз попросить уложить мне волосы, и мне пришлось сделать вид, что мне все равно, когда она отказала.

Я высовываю босые ноги из-под подола платья.

— А где подходящие туфли, мама? Я не видела их в коробке из ателье.

Мама неловко смотрит на ковер, и ее лицо приобретает тот же пятнистый помидорный оттенок, что я так часто вижу у себя.

— Она, должно быть, забыла их. Можешь одолжить туфли сестры.

Я достаточно хорошо умею читать между строк. Мы не могли позволить себе новое платье, и туфли тоже.

Я испытала так много стыда за последние месяцы, что этот удар уже не кажется таким болезненным. Я просто раздражена.

Миссис Таттл входит в комнату спустя мгновение, покачивая на пальцах белые шелковые туфли Лидии.

— Вот, дорогая, — говорит она с жалостью. — Тебе помочь их надеть?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь я.

Она закрывает за собой дверь, и я морщусь. Ноги Лидии были меньше моих с самого детства. Однажды, когда мне было одиннадцать, сапожник в особенно унизительной манере сказал, что мои ступни по форме напоминают букву «Л».

Я пытаюсь втиснуть пальцы в изящные шелковые туфли, но они жмут со всех сторон. Делаю два шага, и левая пятка сразу выскакивает.

Этот день и так будет достаточно трудным, чтобы еще и ковылять по всему дворцу.

Я прячу туфли Лидии под шляпку в своем шкафу и вместо них надеваю чулки и свои верные, разношенные ботинки. Под слоями платья их почти не видно, а сегодня никто не будет присматриваться ко мне достаточно внимательно, чтобы заметить.

Я затягиваю последние шнурки, когда снизу доносится голос матери:

— Айви, мы не можем опоздать!

— Иду!

Молясь, чтобы она не увидела мой предательский выбор обуви, я сбегаю вниз, чтобы присоединиться к ней.

Карета подъезжает ровно к одиннадцати, и мы с мамой отправляемся через весь город к Кенсингтонскому дворцу.

Стоит идеальный, зеленеющий весенний день после серой английской зимы. Желтые нарциссы усеивают обочины. Сады самых богатых домов города только начали оживать. Розовые всполохи взрываются в оконных ящиках, а водопады фиолетовых гиацинтов свисают с карнизов поместий, мимо которых мы проезжаем.

Мы присоединяемся к веренице карет у входа во дворец, и целая армия лакеев высыпает из дверей, готовая встречать нас.

Сегодня все дебютантки в белом, как того требует традиция Парада пактов: белое — в знак уважения к белому платью, которое было на королеве Мор, когда она впервые появилась на горящем поле битвы короля Эдуарда IV.

Я замечаю в толпе всех своих старых подруг, а также их матерей и компаньонок. Они слегка отодвигаются, когда мы приближаемся, поворачиваясь к нам спинами.

Леди Мэрион Торн едва слышно ахает, когда я прохожу мимо нее, и шепчет матери:

— Не думала, что ее пригласят.

Справедливое замечание. Я и сама не думала, что меня пригласят.

Но стоящая рядом со мной мама напрягается, и знакомые уколы жалости возвращаются. Она принадлежала к этому миру задолго до моего рождения, а они взяли и вышвырнули ее, как будто все они не были когда-то такими же девушками, сбившимися в кучку и хихикающими в своих платьях на этих самых ступенях.

— Айви, сделай лицо попроще, — шипит она, и я понимаю, что хмурюсь.