Страница 54 из 79
Есть еще один нюанс, связанный с образом Скарлетт, — его мнимая отрицательность в глазах моралистов. Мнимая, потому что Маргарет Митчелл вытащила на поверхность все природное вооружение женщины: коварство, изворотливость и колдовство, которые и позволяют ей выживать, побеждать в сложных хитросплетениях реальности. Это присутствует в каждой женщине изначально, и весь вопрос состоит в применении арсенала или отказе от него. Писательница, сама однажды уязвленная мужчиной, показала, как можно было бы применить асимметричное оружие пола, и само по себе высвобождение «злого женского духа» избавило ее от необходимости прибегать к его помощи. Зато всему остальному женскому миру просигналило: в вас все-таки есть нечто потрясающее, несгибаемое, непобедимое — разящий кинжал, который, если возникнет необходимость, можно использовать как последний довод. Но также стоит понимать, что широкий диапазон возможностей загоняемой в тупик женщины — это лишь одно из проявлений ее непревзойденного духа. И если этот великий дух, эта чарующая энергетическая субстанция, не видимая глазу, в женщине сохранена, ей не страшны никакие обстоятельства. А сам дух, беспокойный и величественный, подскажет выход из положения и подвигнет на конкретные сугубо индивидуальные поступки. Именно в этом сила противоречивого образа, подаренного Маргарет Митчелл. Именно за это и стоит обращаться к книге и запрессованным в ее страницах мыслям.
Итак, каким образом девушке воспринимать образ Скарлетт с точки зрения решения своей жизненной задачи? Во-первых, этот образ позволяет понять, что успех и счастье — категории разные. Во-вторых, он предлагает женщине варианты преодоления заложенного в ней веками монашеского смирения перед обстоятельствами. В-третьих, что бы ни утверждала сама Маргарет, она великолепно, на колоритных примерах демонстрирует в романе, как именно это можно сделать. Максимально использовать окружающих, оставаться циничной совратительницей для некоторых и деспотичной для остальных — вот формула успешной и одновременно несчастливой женщины. Эта формула особенно по душе тем женщинам, которые с радостью готовы причислить себя к новому, определенно губительному стереотипному образу — «стерв». Идея очень сомнительна, и не случайно в романе она выписана в гротескных формах. Но невольно роман затрагивает и другую, как бы параллельную тему — дара любви и следования традиционной роли. Тут женщина будто бы лишается выразительности и яркости, ставится блеклой и беспомощной, вызывает негодование и сожаление.
Однако в реальной жизни Маргарет Митчелл совершила как раз бессознательный переход от Скарлетт к Мелани, второстепенной героине, которая не так удачлива, но больше, чем успех, ценит краткие минуты тихого счастья. Действительно, сама писательница никогда не поступала подобно Скарлетт, — пуританское воспитание, ориентиры на высокоморальные, одобренные обществом установки не позволили бы этого сделать. Но в мыслях ей хотелось быть не только положительной женщиной, но и женщиной могущественной в своем блеске, причем чтобы природа могущества проистекала из страсти. Скарлетт О’Хара — лишь часть Маргарет Митчелл, и часть тайная, как река, не выходящая из берегов, однако жаждущая этого.
В самой Маргарет долгое время боролись личность и самка. Победила личность, однако самка, заглушенная, не смирилась, а лишь притихла, оставив идею мятежа. В Скарлетт, напротив, победила самка. Она достигает только внешнего успеха, гармония же с навечно усыпленной личностью невозможна. Для писательницы это особый способ лечебной сублимации, для читателей — отличный образ. Но не известно, пример ли для подражания. Тут опять-таки каждая женщина может сделать лишь свой индивидуальный выбор.
Часть вторая. Поучительные подсказки несостоявшихся принцесс и королев
Глава первая. Ясная поляна: Неудачное балансирование
Упоминаемый образ: Софья Берс
Частная жизнь Льва Толстого и Софьи Берс тем и примечательна для любого строителя собственного семейного счастья, что она многими описана подробно и придирчиво, и главное — предельно достоверно. Прежде всего, самими Львом Николаевичем и Софьей Андреевной в интимных дневниках, а уж затем — целым сонмом исследователей, а также лицами из окружения известной семьи. Пожалуй, в истории не было более откровенных и честных рассказчиков о собственных противоречивых импульсах, чем автор «Войны и мира» и его спутница жизни. Но, кстати, само по себе ведение дневников уже есть проявление боязни быть непонятым, высказывая вслух те или иные мысли. И это сразу же свидетельствует о шаткости любви и сомнительности взаимного душевного проникновения супругов. Каждый из них словно обитал в собственном коконе, тщательно зашторенном для партнера, но раскрытом на обозрение потомкам.
Избыточность материала о жизни гения требует максимально сжато представить ключевые особенности семейного балансирования двух стоиков (ведь и в семейном счастье, и в умирании любви всегда замешаны двое). Начинали они возделывать семейное поле с завидным усердием, без робости пользовались матримониальным самоубеждением в наличии любви, и приливы трогательных воздыханий, смешанные с отливами прохладного ропота, длились около девяти лет. Еще пять последующих лет шаткое, построенное на иллюзиях согласие медленно и неотвратимо угасало, натыкаясь на духовный разлад и существенные противоречия в понимании самого мироздания. Наконец, оставшиеся годы из почти полувека совместной жизни отражают скорее муки терпения женщины, крен мужчины к почти полной отрешенности и общий фатализм движения семейного корабля[2].