Страница 64 из 73
Итак, в здании любого парламента на Земле установлены коконы времени, позволяющие депутатам растягивать регламент и вместо положенных трех минут говорить три часа или даже три года. Беда в том, что каждый депутат пользуется коконом времени независимо от своих коллег. В результате мыслительная энергия распыляется и уходит в пространство, приводя Галактику на грань гибели.
А если соединить все коконы в одну цепь?
Тогда время перемешается, и, скажем, депутат Ниссим будет вынужден говорить свой спич о необходимости принятия конституции перед сенаторами Древнего Рима, а депутат Авраам Линкольн окажется на трибуне иранского парламента в конце XX века и станет доказывать преимущества демократии мусульманским фанатикам. Ну и что? Это даже интересно, это расширит кругозор политиков прошлого и заставит политиков наших дней задуматься над тем, что они говорят, стоя на трибуне. Но зато все мыслеволны перемешаются настолько, что резонанс станет невозможен!
Нужно попробовать, решил я и немедленно отправился в Иерусалим, где как раз заканчивалось дневное заседание кнессета. Депутат Ниссим стоял в коконе времени (по-моему, на его часах пошел уже пятый час выступления) и убеждал коллег отдать наконец Гренландию эскимосам, потому, дескать, что средний европеец просто не желает жить и творить среди снегов и торосов.
Я предъявил свой пропуск и прошел в пультовую, где операторы времени пили чай и травили анекдоты, не обращая внимания на сложную аппаратуру.
— Ну-ка, — потребовал я у оператора, сидевшего за главным пультом, — надави-ка на ту клавишу и передвинь тот рычаг!
От неожиданности он так и сделал и только потом спросил, а что, собственно, мне здесь нужно.
— Уже ничего, — сказал я и покинул помещение.
Действительно, дело было сделано: все коконы времени соединились в систему, и все парламенты всех времен и народов замкнулись на себя. Вам это может показаться удивительным, но парламентарии не обратили на это обстоятельство никакого внимания! Сенат США проголосовал за казнь Марии-Антуанетгы, израильский кнессет принялся обсуждать импичмент президента Ельцина, а Народное вече Новгорода Великого наказало русским князьям взять Берлин и арестовать Гитлера.
В мире, кстати, тоже никто не заметил, что законы принимают вовсе не те люди, которые были избраны в нужном месте и в нужное время.
Перемешались не только речи и законы. Перемешались и биоэнергетические потоки. О резонансе и речи больше быть не могло. И звезды остановились. Скопление красных карликов встало на прикол в сотне парсек от Солнечной системы, а скопление голубых гигантов и с места не сдвинулось.
Я вернулся в свой дом на перекрестке Нахшон и улегся на диван, который немедленно принялся массировать мне затылок, предположив, видимо, что именно эта часть моего тела испытала в последние часы наибольшее напряжение.
— Ты молодец, Иона, — произнесло, не поздоровавшись, изображение Анатолия Зубова. — Очень оригинальное решение! Галактика спасена. Правда, теперь нам грозит нашествие звездных парусников, но это мелочь по сравнению со спасением сотен еще не возникших цивилизаций.
ПЕЙТЕ КНИГУ!
Я был рад, когда мне удавалось посетить Землю хотя бы один раз в два года — чаще не получалось. С возрастом я понял, что на Землю меня не очень-то и тянет. Это, если хотите, осложнение застарелой болезни, которая называется ностальгией. Почему-то, возвращаясь туда, где провел юность, воображаешь, что ничего там за многие годы не изменилось и увидишь ты все те же белые стены Берлинского форума, и километровый шпиль Московского Банка развития, и висящее в километре над землей каплевидное здание Кнессета, гордость израильской архитектуры. А прилетаешь... Берлинский форум превратили в музей истории, Банк опустили на дно Московского моря, чтобы не портил пейзажа, а в буфете Кнессета уже не подают венерианских штрипок, поскольку Главный раввинат принял решение об их некошерности.
Каждый раз, когда мне доводилось бывать на Земле, я находил удручавшие меня изменения и однажды дал себе слово больше не возвращаться. В тот последний раз я, помнится, приземлился в космопорте имени Бен-Гуриона на собственной посадочной шлюпке, купленной за бесценок в одном из лунных супермаркетов — знаете, как это бывает: покупаешь две упаковки мыла фирмы «Лурмаконтраст» и получаешь космический корабль за четверть цены.
Поставив шлюпку на платную стоянку, я отправился в зал прибытия, чтобы оформить документы и справиться о том, существует ли еще воздушное шоссе номер один или мне придется добираться до Иерусалима каким-то иным способом.
Благодушный робот, похожий на призрак отца Гамлета (во всяком случае, голос у него был таким же низким и невнятным), вежливо объяснил, что первого шоссе давно нет (что я говорил?) и до Иерусалима лучше добираться по реке Яркой, которая к прежней тель-авивской речке не имела никакого отношения, а была на самом деле большим судоходным каналом между Средиземным и Мертвым морями — с многочисленными шлюзами и подъемными устройствами.
Послушавшись совета, я поднялся на борт сооружения, которое только в воспаленной фантазии можно было назвать морским или речным паромом. На такой штуке, по-моему, легче было спуститься в Ад по течению Стикса, чем подняться в Иерусалим против всех законов мирового тяготения. Тем не менее мы поплыли, и вскоре я даже залюбовался видом на окрестные селения, где выращивали азокры с Лямбды Геркулеса — судя по грибовидным деревьям, наклонным, как Пизанская башня.
Мне захотелось пить, и я обнаружил в двух шагах от кресла, в котором сидел, обычный питьевой фонтанчик. Вода оказалась холодной и даже без противных пищевых добавок, полезных для здоровья. Напившись, я продолжил обозревать проплывавшие мимо окрестности и...
Тут меня прихватило.
Я увидел вдруг, как берег, вдоль которого мы плыли, начал понижаться, бетонный парапет сменился песчаным пляжем, за которым появился лес, а из леса выехали десятка два странного вида всадников, которые тут же начали палить в меня из старинных ружей, перезаряжая их на ходу.
Я вскочил, огляделся в недоумении и... Палуба парома исчезла, я стоял в небольшой лодке, качавшейся на волне, в руке у меня было такое же ружье, как у нападавших, я ощущал холод приклада и готов был к немедленному отражению атаки.