Страница 35 из 73
Работать пришлось буквально в ста метрах от казармы — в механической мастерской, где мы занимались ремонтом приборов, оснастки и техники. Что это были за приборы? Сейчас, пожалуй, и не вспомнить их предназначение: армированные металлом емкости прямоугольной формы для автоматического или ручного сбора проб воздуха и почв из зараженной зоны, иногда соединенные с блоками электрического питания. Мы называли приборы также «блоками питания», их было множество. «Отравленные», побывавшие на полигоне блоки привозили в спецпомещение, и после дезактивации они попадали к нам, в мастерские, аналогично поступали и со звериными клетками.
В чем заключался ремонт? Точили к приборам заглушки, которых по возвращении с полигона почему-то всегда не хватало... Вероятно, теряли, возможно, даже не на полигоне, а там, в Морозильнике... Говорили, что этот большой корпус оборудован лабораториями и огромными холодильниками, и там хранятся туши погибших во время многочисленных испытаний животных — лошадей, обезьян и сусликов. Кстати, последних не привозили на остров — мы их сами по приказу командиров выгоняли водой из норок. Рассказывали, что ставили опыты в Морозильнике на белых мышах и крысах, привезенных специально на остров. Правда, какого именно характера были эти опыты, мало кто знал, работали в Морозильнике только гражданские лица и высокие военные чины, а рядовым и сержантам вход туда был запрещен.
Испытания на полигоне зависели от ветров. Если летом стояла хорошая, безветренная погода, их могли проводить каждую ночь. Выезды в отравленную зону проходили чаще по ночам. Бедных лошадок на полигон выгоняли табунами; обезьян вывозили в клетках со стальными прутьями диаметром шесть — восемь миллиметров. Так вот, все до одной клетки, привозимые с полигона, оказывались развороченными: прутья — погнуты, случалось и... вырваны: будто Кинг-Конги в них бесновались. Может быть, клетки роняли во время погрузки, хотя кто знает... Хоронили погибших во время опытов животных в специальных огромных могильниках, стояли в зоне и отравленные машины.
Однако зараженная зона не пустовала, там бегали сайгаки, жили вездесущие суслики и другая разная живность. Обычно в начале испытательного сезона солдаты переодевались в специальные защитные костюмы и устраивали массовые облавы на представителей «отравленной» фауны. Живых особей умерщвляли и отправляли в Морозильник.
Летними вечерами или ночью во время хорошей погоды с нашего острова можно было наблюдать необычные явления, происходившие в атмосфере на противоположной стороне моря, где находились пустынные районы Туркмении и Казахстана: то странное сияние, то полеты огромных дисков и исполинских сигар, которые, случалось, повисали в воздухе, испуская мощные и яркие лучи, освещавшие землю или бившие высоко вверх. Предполагали разное — от обычного запуска ракет с Байконура до существования в том месте испытательного полигона для новых видов вооружений, которым под силу не только вызывать грозы, ливни, ураганы и землетрясения, а и изменять погоду и даже климат в отдельно взятом регионе.
По наивности, мы гордились увиденным — идет испытание каких-то новых более глобальных и разрушительных типов вооружений, и может быть, поэтому наша служба при полигоне казалась порой чрезвычайно простой. Но, как однажды выяснилось, мы заблуждались, и одна из жарких июньских ночей 1980 года запомнилась многим людям на всю жизнь и повергла нас в глубочайшее смятение и ужас. Однако она оставила в наших сердцах и некое чувство гордости: не приведи Господь, конечно, но если случится война, нам есть чем встретить агрессора: наше химико-бактериологическое оружие ни в чем не уступает «империалистическому» и по своей эффективности, возможно, даже сродни ядерному!
Тревога
Лето 1980 года выдалось на редкость жарким и безветренным, а испытания на полигоне зависели в первую очередь от розы ветров. В то лето испытания шли одно за другим, полигон работал почти каждую ночь, а в некоторых случаях и днем. Наше подразделение, как и полагалось по боевому расписанию, трудилось в мастерских практически без отдыха — и днем и ночью. Даже есть приходилось на рабочем месте, там же нам делали уколы, давали какие-то таблетки. Спали урывками — кто по часу, кто по три часа в сутки.
Теперь не вспомнить, который был день недели, — неумолимое время многое безжалостно вымарало из памяти, и события слились в поблекшую череду чрезвычайно жарких дней. Обливаясь потом, мы стояли каждый на своем месте — кто ремонтировал обезьяньи клетки, кто перезаряжал аккумуляторы в аккумуляторной, слесари — у своих верстаков, токари и фрезеровщики — у станков...
В мастерских запрещалось курить, однако в нарушение правил, хотя и редко, ходили курить в аккумуляторную под мощные вытяжки. В этот вечер я зашел в аккумуляторную, и мы вместе с моим земляком закурили одну сигарету на двоих. И, затягиваясь с наслаждением, он вдруг спросил: «Ты не заметил, от жары, что ли, так рано стемнело?»
В ПТО (пункте технического обслуживания) я на это не обратил внимания, потому что горели все светильники под потолком, а в аккумуляторной свет не включался и было заметно, что свет с трудом просачивается через узкие окна, находившиеся под потолком комнаты. И мне показалось, что на улице... сумерки. Может, пыльный ураган идет или гроза приближается? Лучше, если гроза: будет хоть чуточку прохладней в душном и прокаленном солнцем корпусе! Сигарета вскоре закончилась, и я пошел к своему станку, но точить заглушки к приборам в этот вечер мне было не суждено — громко хлопнула железная дверь, и в ПТО ввалился командир нашего взвода прапорщик Лавров (солдаты его звали Лавруха) и, заперев дверь на засов, выпучил глаза и начал махать руками и командовать.
Обычно мы частенько не слушались взводного, спорили с ним; Лавруха слыл парнем свойским и потому нередко с нами соглашался: махал пятерней и бросал: «А пошли они все!» Однако на сей раз Лавруху словно подменили. Его приказы настораживали и удивляли. Взглянув на окна, он приказал потушить свет, закрыть все форточки, выключить приточки, а вентиляцию наоборот включить, и... заткнуть щели тряпками, если таковые имеются. Открыл дверь и вышел в тамбур, где — мы слышали — работали воздуходувы, включаемые чрезвычайно редко, лишь после поступления специальных сообщений об утечке какого-нибудь ядовитого газа с полигона. Мы недоумевали, а Лавруха матерился, орал «Тревога!» и в ярости размахивал кулачищами. Таким мы его еще ни разу не видели.