Страница 52 из 56
Михельсон: И тогда… Пришел мой черед…
Дикторша: У кучи обуви остановилась женщина, умоляя разрешить ей дождаться своих детей. Это длилось мгновение. Шуцман обернулся взглянуть, далеко ли эти дети, и рассудить, может ли себе позволить кандидат в арийцы проявление подобного гуманизма. И в это мгновение Фрида Михельсон кинулась на кучу обуви в трех шагах от могилы. Мимо безостановочно бежали люди. На нее летели ботинки, боты, туфельки, валенки, домашние туфли, полуботинки, галоши, гетры… Мимо непрерывно бежали люди навстречу своей смерти, потому что больше не было куда бежать.
Диктор: Потому что больше им не было куда бежать.
Дикторша: Беглянка слегка приподнялась: «Надо всё это видеть — возможно, удастся спастись!» Щели в стене обуви образовали три оконца: на ров, на бегущих людей и на небо. Нижнее оконце выходило на ров. Все время падали крупные хлопья снега. Они падали на руки и лица людей и не таяли на них.
Диктор: И не таяли на них.
Дикторша: Только не потерять рассудка! Не потерять рассудка! Об этом надо рассказать людям.
Над краем рва непрерывно мелькают лопаты. На трупы летит песок.
Диктор: Летит песок.
Дикторша: Тех, кто швыряет песок, не видно… Кто-то из них споткнулся… Это военнопленный!
Затем пара ботинок закупоривает нижнее окно.
Надо глядеть в то, что повыше. Та же картина: кружение снега и в нем — бег людей. Развеваются рубашки, женщины вздевают руки для проклятия. Звучат мольбы о помощи, крики, взывающие к отмщению, к Богу. Похоже, что сама смерть танцует в черной мантилье чардаш под аккомпанемент кольтов, маузеров и парабеллумов.
Диктор: Пляшет смерть.
Дикторша: А затем и это оконце захлопнулось, и осталась одна-единственная щель сквозь сосновую ветвь на небо. Она оставалась долго. Перестал идти снег, но стрельба не кончалась.
Небо поголубело: значит — солнце.
Рядом с горой обуви присаживаются два шуцмана и толкуют, гадают, когда расстреляют могильщиков — военнопленных и политических из Саласпилса[104]. Должно быть, сразу, как только тут будет покончено и они выкопают сами себе могилы.
Бесперебойно работает машина смерти.
Течет время. Показывается желтое солнце. Оно медленно катится в сторону Риги и беззвучно садится в розовый закат. Сквозь сосновую хвою солнце пылает кровоточащей желтой звездой.
Диктор: Истекает кровью звезда Давида.
Дикторша: В сумерках захлебываются и умолкают автоматы и пулеметы. Пять человек осматривают свои затворы и обнаруживают в них нерасстрелянные патроны. И тогда в сосну, стоящую на расстоянии одного шага, бьют пять длинных очередей свинца. Уходя, пятеро говорят: «Достаточно на сегодня». На ночь на месте остается немецкая охрана — не то пять, не то семь человек. Они бродят взад и вперед и, как кажется, роются в горах одежды. Морозит. Кто-то играет на губной гармошке, остальные прыгают и переминаются с ноги на ногу. Согревшись, они приступают к дальнейшему сбору контрибуции, как это и подобает победителям. Затем едят и пьют водку. Затем снова рыщут в одежде убитых.
Внезапно где-то поодаль тишину прорезает крик ребенка: «Мама!» И сосны разносят эхо: «Мама!»…
Стража вскакивает на ноги. Звенят прислоненные было к дереву винтовки. Звери бегут в лес охотиться на ребенка. Как только звук их шагов стихает, беглянка начинает осторожно раскидывать обувь и вырывается. Она бежит из лесу, убегает от той стороны, где слышны людские голоса и горят огни станции Румбула.
Диктор: Начинается дорога жизни.
Дикторша: В то время как звери охотятся на дитя человеческое, человек протягивает человеку руку.
Диктор: Ночь и день первый на гумне.
Дикторша: Ночь вторая на сеновале.
Диктор: Третья ночь в копне.
Дикторша: Три ночи на конюшне в пустом стойле.
Диктор: В комнате — шуцманы, в кладовой — еврейка.
Дикторша: Три недели в Шкиротаве, в доме у Берзиньшей.
Диктор: Ночь в Риге на лестничной клетке.
Дикторша: Ночь в погребе.
Диктор: Три недели в пустой квартире.
Дикторша: Три месяца в Чиекуркалнсе.
Диктор: Три года возле Кекавы, на подворье у Вилюмсонов.
Дикторша: Человек человеку дал убежище.
Диктор: Человек стоял на страже человека.
Дикторша: Человек делился с человеком скудным времен войны хлебом.
Диктор: Человек ради человека рисковал своей жизнью…
Дикторша: Долгих три года.
Диктор: Когда в дом к Вилюмсонам вошел первый красноармеец, Фрида Михельсон развязала узел на платке, и ее волосы уже не были черными.
Михельсон: И вот мой рассказ окончен. Порой мне кажется, что затем я только и спаслась, чтобы этот рассказ повторять и повторять вам, люди. Но одно угнетает мое сердце — там, в лесу, суетился улыбающийся капитан, фотографировал и распоряжался стрелками. А что если он жив?!
Фрагмент полосы газеты «Маарив» («Вечерняя») с публикацией о Фриде Михельсон
Диктор: А что если он жив? Если он сегодня жесткими командными словами гонит на полигон новое стадо зверей? И, науськивая, демонстрирует на карте Россию, показывает на Прибалтику, где стояли его родовые усадьбы?
Тогда — он сгорит на этот раз. Капитан, напрасно протрубили к войне. В шаге от границы звери рассыплются отравленным пеплом. И люди, подняв этот пепел от земли, развеют его на все четыре стороны, чтобы не поганить землю.
Текст передачи Латвийского радио (автор Янис Бриедис). [Февраль 1963 года].
Музей «Евреи в Латвии», П1/74.
В память Катастрофы
«Это тот человек! В жизни я его не забуду! Он был одним из тех, кто участвовал в нашем истреблении. Не забуду его до гроба! — Эти слова на идише произнесла в большом волнении старая и болезненная женщина в суде в Балтиморе (США), когда ей была показана фотография 50-х годов. — Этот человек — латышский айзсарг[105]», — сказала она.