Страница 24 из 26
— С новым машинистом несчастье. Ошпарился паром из золотника.
— Опять авария? — спросил чей-то голос.
— Это неспроста, — ответили ему. — Похоже, им не довезти нас до концлагеря.
— Они расстреляют нас здесь, — отозвалась я.
— Не решатся, — сказал парень, сидевший рядом со мной. — На станции есть представители Красного Креста. Любой немец, который выстрелит в нас, будет объявлен военным преступником. После войны их повесят. Немцы знают, что конец близок.
И снова мы сидели, а поезд стоял. Простоял бы еще час-другой — вот все, что нам было нужно!
— Много ли пилотов спаслось с вашей помощью? — спросил человечек.
— Около двадцати. Случалось, мы были на волосок от провала. Однажды мы увидели, как подбитый английский самолет сел на поле. Мы примчались к нему на велосипедах. Но едва мы затащили летчика в сарай, как появились немцы. «Англичанин! Англичанин!» — кричали они. В отчаянии я ткнула рукой в сторону от сарая. Там, вдалеке, лежала куча удобрений белого цвета. Глядя от сарая, ее можно было принять за все, что угодно. «Парашют!» — сказала я. И пока немцы бегали к куче, а потом возвращались назад, мы успели перепрятать летчика.
— Немцы, должно быть, пришли в ярость, — ухмыльнулся мой слушатель.
— Немцы ворвались на ферму, — сказала я, — и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее — там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.
— Его убили?
— Конечно, нет. Там лежала свиная туша, засоленная на зиму. А ткань защищала ее от мух!
Прошел слух, что немцы привели третьего машиниста.
Ему сказали, что конвой расстреляет его, если поезд не тронется с места. Рывок ожившего паровоза я ощутила как удар в солнечное сплетение.
Кто-то сказал:
— Мы едем назад.
— Машинист маневрирует. Мы стояли не на том пути. Доедем до стрелки и повернем в Германию.
Вскоре мерный стук колес на стыках рельсов сменился лязгом. Поезд проскочил стрелку, не изменив направления!
— Если так и дальше пойдет, через полтора часа мы будем во Франции.
— Мы едем не туда, куда ехали, — согласились все.
Наконец поезд затормозил и остановился у станции.
— «Мален» — прочитал человек, глядевший в дверную щель. — Немцы наполнят цистерну паровоза водой и снова двинут в Германию.
Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.
— Саботаж! — повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!
Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько — и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.
Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли — ее заменил нам свежий, прохладный воздух.
— К утру будем в Германии, — вздохнул человечек с голубыми глазами. — Но приключение было чудесным.
— Пока мы никуда не едем, — сказала я.
Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.
— Немцы бегут, — сказал кто-то. — Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.
— Значит, есть надежда? — спросила я.
Надежда — жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть — этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.
Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.
— Что происходит? — спросила я.
— Открывают двери, — ответил он.
— Мы в Германии?
— Поезд не уезжал из Брюсселя.
— Они расстреляют нас здесь?
Он сжал мне руку.
— Надеюсь, нет.
Чьи-то сапоги протопали у вагона и замерли у двери. Лязгнули засовы, дверь скользнула в сторону, и мягкий утренний свет заставил нас заморгать. Немецкий офицер с каменным лицом заглянул в вагон и приказал выходить.
Мы вылезали медленно и неуклюже, поддерживая тех, кто едва мог ходить. Потом влились в толпу других пассажиров поезда-призрака, стоявших на товарном дворе. Офицер приказал солдатам построить нас в каре. Мы услышали, как они спускают с предохранителей автоматы и передергивают затворы винтовок. Мужчина в мягкой коричневой шляпе и морской шинели следовал за офицером по пятам. На его руке была повязка с красным крестом. Он молчал.
Офицер обратился к нам на плохом французском. Его переполняла злоба, и он выплевывал слова вместе со слюной:
— Вы убийцы и предатели. Вы воевали с германским рейхом, но делали это как трусы. Вы не надели военной формы. Вы шпионили в гражданской одежде. Наказание за это — смерть.
Офицер замолчал. Измученные узники тоже стояли молча. Тишину разорвал внезапный залп близких пушек. Нервно оглядываясь, офицер и солдаты попятились к составу, набиравшему пар на соседнем пути. Похоже, они собирались забраться в вагоны и открыть стрельбу на ходу. Узники плотнее прижались друг к другу. Теперь их стало проще убить, но ощущение общности укрепляло их силы.
Небо над Брюсселем заалело — горел Дворец правосудия.
— Трусы и предатели! — прохрипел гестаповский офицер, забираясь в вагон набиравшего ход поезда.
Солдаты на тряских платформах положили оружие. Они устраивались поудобнее, готовясь к пути в Германию. К пути, который мы должны были завершить 24 часа назад.
Пораженные, мы долго не могли двинуться с места. В выпавшую удачу верилось с трудом.
Улицы Брюсселя заполнили толпы людей, силившихся понять, что происходит вокруг.
В четыре часа танки союзников вошли в город, вернув бельгийцам чудо свободы. А для узников поезда подлинным чудом стала возможность жить.
Нас называют героями Сопротивления. Но настоящий героизм проявили безвестные бельгийские железнодорожники. Они сделали все, чтобы поезд не пошел. Тот поезд, который вез в никуда. Призрачный поезд. Поезд-призрак.
Мишель Алэн была одной из тех, кому выпало счастье выжить. Другие, не менее храбрые и мужественные, погибли, сопротивляясь немецкой оккупации…