Страница 75 из 93
Глава 19. Суд Волчьего Венца
До рассвета мы почти не спали.
Не потому, что не было времени лечь. Время было: несколько темных часов между повесткой Астора и дорогой в Кронхейм. Но сон не шел в дом, где на столе лежали бумаги о мертвом живом ребенке, список рода Риальт среди препятствий для закрытого наблюдения и приказ о явке найденных волчат на открытое заседание Волчьего Венца. Сон не приходит туда, где дети пытаются понять, станут ли они снова вещами в чужой записи, только теперь не в башне, а в зале суда.
Я сидела у прилавка и переписывала имена на отдельный лист. Не номера. Имена. Тавиан Морвент. Сафри. Брис. Энвар. Норель. Март. Рошен. У двух последних фамилий не было. У Сафри тоже не было надежной записи о роде, кроме ее собственного смутного воспоминания о слове «Тирн», которое могло быть и фамилией, и названием деревни, и частью чужой лжи. Я все равно писала имена. Бумага терпит ложь, но может держать и правду, если не отдавать ее первым попавшимся рукам.
Савина, сидевшая напротив, сушила оттиски из сторожки над теплым, но не горячим воздухом. Рядом лежали бирки из Серебряной башни, связка ключей на черном кольце, восковой обломок с печатью хранителей и список поставок с отметкой Севент. Сайран принес еще два документа: копию своего приказа о защите детей «Теплого порога» и письменное свидетельство Ровена о нашем входе в Серебряную башню, включая найденных детей и женщину с кухни, которая помогла нам уйти. Женщину пока не нашли. Это слово — «пока» — весь вечер стояло между нами как незакрытая дверь.
— Норель в зал не пойдет, — сказала Савина, не поднимая глаз от ткани с оттиском. — Март и Рошен тоже. Рошен едва сидит. Март, если увидит толпу, полезет под первый стол и будет прав. Норель уйдет в зверя, если кто-нибудь в зале звякнет ключом. И если совету нужны трехлетние дети для доказательства, пусть сначала сам встанет на колени и объяснит, зачем.
Сайран стоял у печи, не слишком близко к детям и не у двери. Он выбрал место сам — такое, откуда его было видно, но где он не перегораживал проход. За последние дни это стало почти привычным: он учился располагать свое тело в комнате так, чтобы оно не становилось угрозой. В Лунном зале такая осторожность могла показаться слабостью. В моей пекарне это было одной из немногих форм силы, которая не вредила.
— Я не позволю вызывать малышей в зал, — сказал он.
Брис, сидевший на ящике у кладовой, хмыкнул. Синяк под его глазом стал темнее, запястья были перевязаны, губа снова лопнула, потому что он упрямо ел корку, а не мягкую середину. — Они спросят у тебя разрешения? Старый сухарь выглядит как человек, который сначала делает, а потом говорит, что так и было в законе.
— Поэтому порядок будет установлен до входа в зал, — ответил Сайран. Он не огрызнулся, не приказал мальчику следить за языком. Просто ответил. — Трое младших останутся в боковой комнате при Лунном зале. С ними будут Савина, Маттис и двое моих людей без оружия внутри комнаты. Дверь останется открытой в коридор, но не в зал. Если совет потребует осмотра, он будет проходить там, при Савине и Эвентине. Без толпы.
— Я пойду в зал, — сказал Тавиан.
Он стоял у стола, где лежал лист с его именем. Накануне он сам написал «Тавиан Морвент» и положил рядом с повесткой Астора. Буквы вышли неровными, но он отказывался переписывать. «Это моя рука», — сказал он, когда я предложила помочь. И был прав.
— Ты пойдешь только если утром все еще захочешь, — сказала я. — Не потому, что решил ночью, когда страшно.
— Утром я тоже захочу.
— Тогда утром скажешь еще раз.
Он не спорил. Ему нужно было не разрешение, а уверенность, что его выбор не заберут до рассвета.
Сафри сидела у печи рядом с Норель. Она не хотела идти в зал. Это было видно по тому, как она прятала руки в рукава каждый раз, когда кто-то произносил слово «суд». Но когда мы спросили прямо, она сказала: — Я пойду, если Брис пойдет.
Брис сразу повернулся к ней: — Ты не пойдешь из-за меня.
— А ты не пойдешь один, — тихо ответила она.
В обычной комнате это прозвучало бы как детская упрямость. В нашей — как способ держаться. Брис сжал челюсть, отвернулся и буркнул, что никто его не спрашивал. Но после этого долго не трогал нож.
Энвар, после вынутого шипа, слышал меньше чужой боли, но больше собственной усталости. Он не хотел говорить перед залом и честно сказал об этом. Сайран кивнул и записал: «Энвар может подтвердить сведения письменно при Савине, если не выдержит зала». Это формулировка была тяжелая, канцелярская, но нужная. У страха тоже должны быть условия, чтобы взрослые не сделали вид, будто он отменяет правду.
Перед дорогой я испекла хлеб.
Савина сказала, что это лишнее, потом сама принесла воду и молча поставила рядом с миской. Маттис пришел до рассвета, как обещал, с мешком сухих дров и старым дорожным плащом для Бриса. Женщина в зеленом платке, та самая соседка, принесла корзину вареной картошки и два куска сыра. На предупреждающую ленту у колодца она даже не посмотрела. Просто поставила корзину у порога и сказала: — Для дороги. Посуду вернешь, когда короли закончат мешать хлебу.
— Ты понимаешь, что попечительство запретило передачу вещей из дома и в дом? — спросила я.
Она поправила платок. — Я не умею читать их глупости с такого расстояния. У меня глаза слабые.
Савина впервые за утро улыбнулась.
Мы закрыли пекарню после первой выпечки. Не забили, не запечатали, не спрятали. Просто закрыли ставни, проверили печь, оставили воду и хлеб на столе. Дом пустел неохотно. Я чувствовала это не магией, а телом: слишком много детских вещей уже лежало на своих местах. Миска Норель под лавкой. Деревянный волчонок на прилавке. Щепки Бриса у кладовой. Лист с именами Аларисы и Рианды в верхнем ящике. Бумага Тавиана рядом. Мы не уносили дом с собой, но брали его правила: без ключей, без номера вместо имени, без руки на ребенке без разрешения, без приказа там, где нужен вопрос.
В Кронхейм ехали не как обвиняемые, которых везут под стражей. На этом настоял Сайран. Две простые крытые повозки, без гербов на стенках. Первая — для детей и Савины. Вторая — для вещей, документов и тех, кто менялся местами, когда детям становилось тесно от чужого дыхания. Сайран ехал верхом снаружи, не рядом с окном, чтобы не давить присутствием. Ровен и еще трое его людей держались по краям, без знамен. Маттис сел у задней створки первой повозки, чтобы Норель видела знакомое лицо, когда проснется. Брис долго делал вид, что хочет идти пешком, потом Март ухватился за край его плаща, и мальчик остался в повозке, насупленный и очень нужный.