Страница 49 из 93
Это был довод, а не упрямство. С ним нельзя спорить силой.
— Кто идет? — спросил Маттис.
Савина подняла палку.
— Я.
— Ты должна остаться с детьми, — сказал Сайран.
— Я должна вытащить серебряный шип из головы Энвара, но не буду делать это сейчас, пока у дома топчется половина твоей власти. Утром он выдержит лучше, если ночь пройдет спокойно. Для дороги я нужна: холодное серебро не пахнет для вас так, как для меня.
— Дети останутся без лекаря.
— Маттис умеет не давать им есть с пола, Брис умеет орать, если что не так, а Ровен пусть стоит снаружи и пугает плохих людей вместо наших детей.
Ровен с крыльца сказал:
— Я слышу.
— Вот и хорошо, — ответила Савина. — Значит, уши есть.
Сайран посмотрел на меня.
— Ты доверяешь Маттису в доме?
Маттис стоял рядом и слышал.
Вопрос был правильный, но поставленный опасно. Если бы Сайран спросил так в первый день, я бы услышала в нем только недоверие ко всем, кроме себя. Теперь он спрашивал не как король, который назначает стражу, а как человек, который понял: дети не должны оставаться с тем, кого боятся.
— Да, — сказала я. — И детям с ним легче, чем с твоими людьми.
Маттис не стал благодарить взглядом. Просто кивнул.
— Я останусь. Задняя калитка держится. Окна проверены. Если что — дети в кладовую, потом через двор к Савининому дому. Брис знает порядок.
— Знаю, — сказал Брис.
— Повтори, — сказала я.
Он закатил глаза, но повторил:
— Если стук спереди — не открывать. Если дым или огонь — к задней калитке. Если зов — уши закрыть, смотреть на пол, не на дверь. Если Норель в зверя — не хватать. Если Энвар слышит — посадить к печи и дать тряпку в руки. Если Сафри боится — убрать ключи, которых нет.
— Хорошо.
Он хмуро посмотрел на меня.
— И ты вернешься.
Не вопрос.
Я могла бы сказать «конечно». Но слово было бы слишком легким для дороги, куда мы собирались.
— Я буду делать все, чтобы вернуться.
Ему не понравилось.
Но он принял, потому что это было правдой.
Сафри подошла ко мне с маленьким свертком. Внутри оказался кусок хлеба, завернутый в чистую ткань.
— Для дороги, — сказала она.
— Спасибо.
— Не ешь у часовни, — добавил Энвар вдруг.
Все повернулись к нему.
Он смотрел в огонь.
— Там нельзя есть. Если ешь, потом спать хочется.
Сайран стал очень неподвижным.
— В еде был сонный порошок?
Энвар пожал плечами.
— Хлеб пах не так.
Я посмотрела на сверток Сафри.
— Значит, едим только свое.
Савина сунула в свою корзину пузырьки, бинты, нож без серебра, мешочек соли, маленькую банку золы из нашей печи. Потом посмотрела на меня.
— Возьми пепел сама.
— Зачем?
— Если этот дом уже показал дорогу, его пепел может узнать, где ей врали.
Сайран нахмурился.
— Это проверенный закон очага?
— Это опыт женщины, которую никто не слушал, пока ее сын не исчез. Иногда этого достаточно.
Я взяла маленький льняной мешочек и набрала серой золы из дальнего угла печи, где она была сухой и чистой. Печь горела ровно. Когда я закрыла мешочек, огонь внутри коротко треснул, словно полено лопнуло от жара.
Норель проснулась от звука и подняла голову.
— Не уходи, — сказала она.
Это было второе ясное слово за все время.
Я подошла к ней и присела.
— Я уйду ненадолго. Ты останешься с Тавианом, Сафри, Энваром, Брисом и Маттисом.
— Не уходи, — повторила она, уже сердито.
Я протянула ей край своего рукава.
— Можешь подержать. Потом отпустишь сама.
Она вцепилась.
Не в меня. В ткань.
Держала долго. Потом резко отпустила и спряталась в одеяло, будто сама себя разозлила уступкой.
— Вернусь за рукавом, — сказала я.
Из-под одеяла донеслось нечто похожее на маленькое рычание.
Сайран стоял у двери и смотрел в сторону, давая нам не видимость уединения, а настоящую паузу. Это тоже было новое.
Мы вышли после первой выпечки.
Не на голодный дом. Не на пустую печь. Сначала я испекла две партии хлеба: одну для продажи, чтобы у пекарни не оборвался обычный день; вторую для детей и дороги. Маттис принял караваи у печи. Брис проверил засовы. Сафри поставила деревянного волчонка на прилавок лицом к двери.
— Сторожит, — сказала она.
Сайран увидел, но ничего не сказал.
Умный.
На улице стоял холодный свет позднего утра. Снег за ночь почти не шел, и следы у задней калитки сохранились под досками Маттиса. Мы осмотрели их перед уходом.
Женские сапоги. Маленький размер. Шаг легкий, но не придворный: человек шел быстро, не боясь запачкать подол. До переулка след вел ровно. Потом его перебивала широкая санная колея.
— Ирмелла могла не идти сама, — сказал Маттис.
— Могла, — ответил Сайран. — Но следы холодного серебра на перчатке были настоящими.
— Перчатку могли подбросить.
— Могли.
Он говорил без раздражения.
Маттис кивнул. Между ними не было дружбы, но появилась рабочая ясность: оба понимали, что следам нельзя верить только потому, что они удобны.
К северной дороге мы вышли втроем: я, Савина и Сайран.
Ровен хотел идти следом.
Сайран запретил.
— Останешься у дома.
— Ваше величество, это нарушение безопасности.
— Безопасность сейчас в том, чтобы дети не видели отряд вокруг пекарни. Два человека у северного угла, один у колодца, ты у дома напротив. Никто не входит. Никто не спорит с Маттисом внутри двора.
— С мельником? — Ровен не удержался.
— С человеком, которому дети позволяют чинить их дверь.
Ровен замолчал.
Я не стала смотреть на Сайрана, но слова запомнила.
Мы шли без лошадей.
Это предложил Маттис. На старом мучном пути лошади оставят слишком явный след, а на болотном участке могут провалиться. Сайран не спорил, хотя по его лицу было видно: идти пешком, оставив коня и отряд, ему не нравится.
Дорога сначала была обычной.
Покосившиеся дома Снегового Брода, потом последние сараи, потом мельничный склад, где на снегу лежала пыль от зерна. Дальше шла старая колея. Она почти исчезла, но Маттис перед уходом объяснил нам первые метки: три сосны у канавы, камень с трещиной, сухой ручей.
Сайран шел впереди только там, где нужно было проверить снег на провалы. На узких местах уступал мне и Савине. Не потому что вдруг стал кротким. Потому что понял: если будет все время первым, то ничего не увидит по сторонам.