Страница 15 из 93
Тавиан смотрел на него во все глаза.
— Этот твой, — сказала я.
Он не взял сразу.
— Можно?
Вопрос вышел едва слышным.
Я положила маленький хлеб на чистую тряпку перед ним.
— Да.
Он коснулся корки пальцем. Отдернул руку, потому что горячо. Потом подул. Снова коснулся. Наконец взял хлеб обеими ладонями и сел на пол у печи.
Не за стол.
На пол, где ему, видимо, казалось безопаснее.
Я не стала пересаживать. Разломила большой хлеб, налила похлебку в две чашки и села рядом, на перевернутый ящик. Мы ели молча. Хлеб был грубоватый, чуть кислый, но живой. После вчерашнего сухаря он казался почти праздником.
Тавиан съел только половину своего.
Вторую половину завернул в тряпку и положил под лавку.
Я видела.
И снова промолчала.
После еды он сам поднял чашку и отнес к тазу. Потом вдруг взял деревянного волчонка с полки и поставил его на прилавок, лицом к двери.
— Сторожить? — спросила я.
Тавиан кивнул.
— Хорошо. Пусть сторожит.
К вечеру в пекарню постучали.
Не сильно. Не как стража. Два быстрых удара и один осторожный, будто человек у двери готов был убежать прежде, чем ему откроют.
Тавиан исчез за прилавком сразу.
Я взяла кочергу.
— Кто там?
Тишина.
Потом тонкий голос:
— У вас хлеб?
Я не открыла сразу.
Подошла к окну, отодвинула край ткани и посмотрела в щель.
На крыльце стояла маленькая девочка.
Лет пяти. В огромном мужском плаще, который волочился по снегу. Рыжеватые волосы выбивались из-под капюшона. В одной руке она держала тряпичную сумку, пустую или почти пустую. В другой — медную монету, зажатую так крепко, будто это была единственная вещь, которая доказывала ее право стоять у двери.
За ее спиной улица была пуста.
Слишком пуста для ребенка.
Я открыла дверь, но осталась на пороге.
— Ты одна?
Девочка посмотрела не на меня. На хлеб за моей спиной.
— У вас хлеб? — повторила она.
— Есть.
Она протянула медяк.
— Мне маленький.
Голос был тихий, но не плаксивый. Она не просила милостыню. Она покупала. И это, вероятно, было последним, за что она могла держаться.
Я взяла с прилавка небольшой кусок, завернула в чистую ткань и протянула ей.
Она не взяла, пока я не забрала медяк.
Правило обмена было для нее важно. Бесплатное могло оказаться ловушкой.
— Как тебя зовут? — спросила я.
Девочка прижала хлеб к груди.
— Сафри.
Тавиан за прилавком едва слышно втянул воздух.
Он знал ее.
Я не посмотрела в его сторону. Если Сафри увидит, что я что-то поняла, может сбежать.
— Я Эвентина. Хочешь погреться?
Сафри покачала головой.
Но не ушла.
Ее взгляд скользнул через мое плечо к печи. Там было тепло, пахло хлебом и похлебкой. Маленькое тело сделало выбор раньше, чем страх разрешил ей двигаться: она подалась вперед на полшага.
Потом с улицы донесся звон.
Где-то далеко у возчика брякнули ключи или упряжь. Обычный городской звук.
Сафри побелела.
Хлеб выпал из ее рук в снег.
Она бросилась не прочь от дома, а внутрь, мимо меня, как зверек в единственную щель. Проскочила к прилавку, увидела Тавиана, замерла.
Тавиан тоже замер.
Два ребенка смотрели друг на друга так, будто встретились не в пекарне, а на дне одного и того же кошмара.
— Сафри, — хрипло сказал он.
Она всхлипнула.
Не громко. Словно звук сам вырвался.
Я закрыла дверь.
Сафри тут же дернулась к окну, проверяя, не заперла ли я ее. Я отступила от двери и подняла руки.
— Дверь открыта. Можешь уйти, когда захочешь.
Она не поверила.
Правильно сделала. Слова взрослых ничего не стоят без проверки.
Я повернула засов так, чтобы он не вошел в паз, и показала ей.
— Видишь? Не закрыто.
Сафри смотрела на засов, пока не убедилась. Потом медленно опустилась под прилавок рядом с Тавианом. Он подвинул к ней свой спрятанный хлеб.
Не весь.
Половину.
Она взяла, не поблагодарив. Отломила кусок и начала есть мелкими быстрыми укусами.
Я подняла с крыльца хлеб, который она уронила, стряхнула снег и положила на край прилавка. Потом поставила рядом чашку теплой воды.
— Это тоже твое.
Сафри перестала жевать.
— Мое?
— Ты заплатила.
Она посмотрела на пустую ладонь, где раньше был медяк. Потом на хлеб.
— Я могу... потом забрать?
— Можешь.
Тавиан тихо придвинул к ней деревянного волчонка. Сафри положила на него пальцы и сразу убрала, будто предмет мог исчезнуть, если взять слишком явно.
Я не спрашивала, откуда она пришла. Не спрашивала, кто ее привел к моей двери. Не спрашивала про Лунный дом. Вопросы должны приходить после еды, тепла и хотя бы одной ночи без погони.
Пока дети сидели под прилавком, я налила себе воды и стала убирать муку со стола.
Сафри следила за каждым моим движением.
Особенно за руками.
Когда я взяла связку старых пекарских бирок, найденных в ящике, она резко втянула голову в плечи. Бирки были деревянные, на них когда-то писали заказы. Ничего страшного. Но среди них лежал кусок плотной бумаги, который я утром вытащила из-под прилавка и еще не успела рассмотреть.
Я развернула его.
Старая накладная на поставку муки. Чернила выцвели, половина строк расплылась. Внизу стояла печать прежнего владельца пекарни.
А рядом, в углу, более свежий оттиск.
Волчий знак королевского надзора.
Не полный герб Сайрана. Меньшая печать. Такими отмечали проверенные поставки для учреждений при короне.
Сафри увидела ее раньше, чем я успела убрать бумагу.
Чашка выпала у нее из рук.
Вода разлилась по полу.
Девочка забилась глубже под прилавок, так быстро и тихо, что я не сразу поняла, куда она делась. Тавиан попытался заслонить ее собой, хотя сам дрожал.
— Сафри, — сказала я осторожно. — Это старая бумага. Здесь никто не...
Она зажала уши ладонями.
И прошептала из темноты под прилавком:
— Они забирают ночью.