Дом стыда

– Я, возможно, уже забрюхатела. Чертов Джефф такой… – Она фыркнула и на секунду отвернулась. – Короче, как я уже говорила, когда захотите узнать про пестики с тычинками, спросите у меня. Могу прямо сейчас рассказать, если вам интересно.

Люси пожала плечами. В этот момент миссис Уайтхолл противным скрипучим голосом крикнула с кухни:

– Гейл, иди сюда, расскажи тете Айрис, как ты плавала с маской и трубкой на Голд-Косте. И лучше не кури там. Тем более без пепельницы.

– Гос-с-спади, – прошипела Гейл и крикнула в сторону кухни: – Ладно!

Она выбросила недокуренную сигарету, затоптала ее и, повернувшись к нам, объявила:

– Не забывайте, хорошо? Потому что я теперь ходячий эксперт по этому вопросу.

Когда за Гейл захлопнулась сетчатая дверь, я спросила Люси:

– О чем это она?

Люси пожала плечами.

– Гейл всего на пять лет старше меня, но та еще чудила.

Несколько недель спустя мама со стуком бросила нож и вилку на стол и спросила:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Не думаю, – соврала я и напустила на себя непринужденный вид, надеясь, что не покраснею, и опасаясь, что до нее могли дойти какие-нибудь сплетни обо мне и мистере Уайтхолле. – О чем?

– Например, о том, почему у тебя два месяца не было месячных?

И это всё? Я почувствовала такое облегчение, что громко рассмеялась. Однако маме было не до смеха.

– Посмотри мне в глаза и скажи прямо: ты не отмочила какую-нибудь глупость?

– Глупость? – постаралась ответить я невинным тоном. – Ха-ха. С чего начинать?

Ох, с чего начинать, я, конечно, прекрасно знала. С самого глупого поступка в моей жизни. С уединения с бедным мистером Уайтхоллом в той комнате тем вечером. Сидя в мокром от шампанского платье на диване наедине с ним и его жалким хныканьем, я ощутила, как по моему телу разливается бурлящее сочувствие. Перестав всхлипывать, он стал говорить сладкие, как яблочное пюре, слова. С каждым новым большим глотком шампанского моя легкая поддатость все больше тяжелела; я делала вид, что смеюсь глупым шуткам мистера Уайтхолла, не задерживавшимся в моей пьяной головке. Потом позволила ему навалиться и поцеловать меня мокрыми резиновыми старческими губами. Только мистер Уайтхолл и я. Одна я и мистер Уайтхолл. Я очнулась, не помня, где я и сколько сейчас времени, волнуясь, как хрюшка, которую вот-вот почикают на бекон. Мистера Уайтхолла рядом не было – остался только его мокрый, как мое платье, бумажник, застрявший между подушками. Я натянула платье, хотя оно еще не просохло, и почувствовала волну облегчения, обнаружив прямо у выхода стоянку такси. Водителя я попросила остановиться за два квартала до моего дома, чтобы он не узнал мой адрес, а мама не догадалась, что меня не подвезли подружки Гейл, как обещали, и расплатилась деньгами мистера Уайтхолла как своими. Едва такси уехало, меня стошнило в канаву.

Я поступила не просто глупо – неправильно. Неправильно с заглавной буквы Н. Все, абсолютно все было НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО!

– Джейн? Отвечай! Отмочила или нет?

Я проглотила ком в горле, облизнула губы и попыталась привести мысли в порядок. Я же никого не убила? В тюрьму меня не посадят? Или посадят? В любом случае как это связано с пропуском пары «кровавых Мэри»?

– Нет, – снова засмеялась я. – Конечно, нет.

– Это не шутки. – Мать шумно дышала. – Ты с кем-нибудь встречалась? С каким-нибудь мальчиком?

Я затрясла головой.

– Нет, мам, честно.

Это как раз было правдой. Я определенно не встречалась ни с каким мальчиком. И хотя Гейл так и не рассказала нам в тот вечер о пестиках и тычинках, я понимала, что мать имела в виду поцелуи и все такое. Я точно не целовалась и не делала ничего такого с мальчиками.

Она поджала губы.

– Ну хорошо. Скажешь мне, когда начнется. Когда появятся хорошие новости, поняла?

Почему она считала, что «кровавая Мэри» – хорошая новость, мне было невдомек, но через два дня я сказала ей: «У меня хорошая новость». Мать обняла меня и ответила: «Я знала, что ты порядочная девочка».

Через десять дней я призналась, что соврала.

Она посмотрела на меня так, словно я дала ей пощечину.

Мэрилин

1961 год

Заведующая провела Мэрилин, как быка за вдетое в нос кольцо, по коридору, через мощенную кафелем прихожую и еще один коридор в форме буквы Г в столовую, где на новенькую угрюмо уставились около сорока других девушек. Все были одеты в такое же платье, как у Мэрилин, у всех та же грубая короткая стрижка, только волосы отросли на разную длину. Несколько рядов девушек за четырьмя прямоугольными столами – словно никому не нужные куклы на полках магазина.

Мэрилин испугалась, что ее сейчас начнут обзывать, но плотную тишину не нарушил ни один звук.

Ясно. Первое же правило, прочитанное заведующей, гласило: никаких разговоров, вообще никаких. За исключением чрезвычайных ситуаций.

Мэрилин проследовала за начальницей приюта к ближайшему столу, где та, сделав размашистый жест, приказала девушкам подвинуться. Питомицы заерзали, освобождая место на скамье и передвигая тарелки. Мэрилин присела с краю, заведующая опустилась за обеденный стол, стоявший на невысоком помосте в дальнем конце столовой. За ее столом сидели восемь женщин, в том числе сестра Чэпмен, полчаса назад остригшая волосы Мэрилин.

Она почувствовала, что девушка напротив смотрит на нее, поэтому сидела опустив голову, но, не удержавшись, скосила глаза влево на тарелки с рагу, быстро исчезавшем в жадных ртах. Постоянный стук ножей и вилок о тарелки давил на мозги.

Когда девушка напротив вновь принялась за еду, Мэрилин отважилась немного поднять взгляд и прочитала имя на табличке – Глория Брауни.

Подняв глаза выше, Мэрилин увидела, что Глория Брауни с ухмылкой смотрит на нее в упор. Мэрилин словно ударили под дых – она хорошо знала, что за птица сидит напротив. В любой школе наберется десяток таких, как Глория Брауни. Задиры, нападающие стаей и заставляющие почувствовать себя маленькой, бесполезной, уродливой и глупой. Они добивались эффекта тем, что смотрели на тебя, смеялись над тобой и швыряли тебе в лицо вопросы, на которые ты не могла ответить. Например: «Он что, твой парень?» Что бы ты ни ответила – «да», «нет», «не знаю», «оставьте меня в покое», – они покатывались со смеху. Как противно они смеялись… Будто знали о тебе что-то такое, чего ты сама не знаешь.