Страница 60 из 62
Данила вышел рано утром и уже к середине дня подошел к границе пожара. В лицо ударило жаром. Зрелище действительно было странным. Огонь сплошной стеной стоял на одном месте, не распространяясь дальше какой-то невидимой границы. Там, внутри зоны, за языками пламени виднелись искореженные головешки деревьев, черная земля.
Данила сбросил с плеча рюкзак, снял куртку. Подошел вплотную к границе огня. Задымилась рубаха, по усам и бороде пробежали предупреждающие искорки. Он набрал полные легкие воздуха и сделал шаг...
Нога еще не успела коснуться прожженной земли, как огонь отступил, образовав коридор. Данила кивнул — «Вот так...» — и пошел вперед. Огонь отступал все дальше и дальше. Под ногами хрустели, рассыпаясь, черные угли.
— Эльга! — позвал он. — Эля!
Порыв ветра пронесся над горящей тайгой, вздрогнул горячий воздух. Огонь начал слабеть прямо на глазах и скоро совсем потух. Только струйки белого дыма напоминали о былой трагедии.
— Эльга, — тихо сказал Данила.
— Вернулся... — прозвенел за спиной знакомый голос. Сердце сжалось. Он обернулся.
Эльга стояла посреди выжженной поляны, склонив голову к плечу. В ее огромных глазах читалась тоска, перемешанная с радостью.
— Элька, ты зачем безобразничаешь? — спросил он...
Они сидели у реки, опустив в воду ноги. В голубом небе щебетали птицы.
— Ты сдержал обещание, вернулся, — сказала она.
— Эля... — он замолчал, не зная, как продолжить.
Она быстро повернулась и приложила ладонь к его губам:
— Не надо! Молчи. Поезжай домой, теперь все будет хорошо...
3
Данила сидел с удочкой на берегу тихой подмосковной речушки. Вокруг шумел густой рукотворный лес. На поплавок села большая стрекоза, засверкала золотистыми глазками.
За спиной послышались шаги. Подошел парень и сел рядом с Данилой.
— Ну что, порыбачишь еще, дед? — спросил он.
Данила кивнул, не сводя глаз с поплавка.
— Ладно, тогда я вечером за тобой заеду, часов в пять. Идет?
— В семь, — сказал Данила.
Молодой человек засмеялся:
— Ну, в семь так в семь. Только деда Паша опять ругаться будет. Он все о твоем здоровье беспокоится.
— Пусть о своем здоровье беспокоится, — заворчал Данила.
— Но, деда Паша сказал...
— Так, слушай, Егор, — прервал его Данила. — Тебе деда Паша кто? Дед. Вот ты его и слушай. А мне он внук — пацан сопливый! Так что пусть помалкивает. Доживет до моих лет, тогда и будет советы давать.
— Да уж, до твоих лет доживешь... — снова засмеялся молодой человек. — Удачной рыбалки. До вечера, деда Данила!
Молодой человек ушел.
Желтогрудая птичка села на ветку. Поплавок дернулся, Данила подсек... Эх, пусто! Снова забросил.
За деревом мелькнуло белое платье, послышались легкие шажки. Эльга села рядом с Данилой, обхватила за руку. Прижалась щекой.
— Все рыбачишь, Данилушка?
— Рыбачу, Элька, — ласково ответил старик и поцеловал девушку в щеку. — Опять прибежала?
— Куда же я без тебя? Ты же — суженый мой, — ответила она.
Данила посмотрел на берестяное колечко на своем пальце.
— Точно, суженый... Вот уж сто двадцатый год. Давай, что ли, рыбу ловить?
— Давай, — засмеялась она и крепче прижалась к нему.
По небу плыли белые облака, похожие на пряди овечьей шерсти.
Ирина КОМИССАРОВА
ДОРОЖНОЕ
ПРОИСШЕСТВИЕ
На родной стороне, говорят, и камушек знаком, а на чужбинке — словно в домовинке. И солнце светит не так, и деревья шумят по-другому, и ветер дует незнакомый. И спится беспокойно, и на душе нерадостно, и у кушаний вкус неприятный... Есть такие люди, которым на одном месте не сидится, все-то их куда-то вдаль влечет; иные в заграницах времени проводят больше, чем в собственном отечестве. Таковым-то людям, должно быть, везде хорошо, а обычному человеку — где свое, там и мило.
Будь на то воля Петра Налимова, он бы ногой не ступил на чужую землю. Но в жизни приходится поступать не токмо сообразно желаниям. Следуя долгу, отправишься не то что за пределы самых дальних рубежей, а и вовсе за край света.
Укрепляясь этой благонравной мыслью, Петр держал путь в тридевятый саксонский град Ляйпциг для обучения инженерному делу. Открывать кладезь наук было послано трое; поначалу и ехали втроем — но под Гродно Налимова свалила лихорадка. Призванный лекарь, вислоусый лях, заявил, что двигаться дальше в такой кондиции ему никак «не вольно», а у попутчиков, конечно, не было возможности дожидаться, пока товарищ поправится. Петр остался на попечении хозяйки постоялого двора, у каковой, понятное дело, и без того забот хватало с излишком. Налимов из семейства был небогатого, так что ни дядьки, ни лакея при нем не имелось, и добираться дальше предстояло ему в полном одиночестве. Оттого пребывал он некоторое время в унынии, и даже затянул на несколько дней с отъездом, хоть ощущал себя совершенно уже здоровым. В один из этих последних дней разговорился от скуки с одним проезжим — в постояльцах гостиный дом недостатку не чувствовал, но побеседовать было считай что и не с кем: иной не выказывал должного дружелюбия, иной не изъяснялся ни по-французски, ни по-немецки; а все другие наречия — будьте польский, будьте мадьярский, тосканский или ютландский — Петрову уху слышались одной неразличимой китайской грамотой.
Проезжий по-немецки говорил чище, чем сам немец, а по-французски чесал бойчей галла. Знал он и по-польски, и по-шпански, и даже по-русски умел произнести «злава богу» и «это нитшего». Собой был смуглолиц, кучеряв и на диво низкоросл — не боле двух с половиной аршин. Назвался Гвидой, отрекомендовался торговцем. Узнав, что Налимов следует в Ляйпциг, обрадовался и тут же предложил ехать вместе. Одному нехорошо, сказал он, сдвинув черной гусеницей косматые брови; времена злые, лихоимцев на дорогах премного развелось; тот, кто сам по себе, для них легкая добыча, а двое — дело другое. И то правда, подумал Петр, один-то в поле не воин, а двое — уже отряд. Однако же все равно замялся с ответом, гадая про себя, не меньше ли все же опасности самому по себе, чем в неизвестной компании. Уж больно новый знакомец был быстроглаз и повадкой скользок. Ежели так страшно в пути без сотоварища, отчего же Гвидоша с самого начала себе его подыскать не потрудился? Разве что ему-то бояться как раз и некого...