Сумрак и Бездна

Не такое, как с лестницы, с крыши или в смотровую яму, когда тело мгновенно понимает: сейчас будет больно. Это падение было другим. Длинным. Без пола. Без стен. Без воздуха. Будто гараж, машина, люди и весь остальной мир сорвались не вниз, а куда-то в сторону — туда, где у пространства нет нормальных направлений.

Саня не видел ничего.

Но слышал.

Димка орал где-то рядом — высоко, сорванно, уже не матом, а чистым страхом. Беспалый хрипел, будто его душили. Грохотал металл, звенели инструменты, что-то тяжёлое катилось, ударялось, снова катилось. Универсал ревел двигателем так, будто ехал по невидимой дороге прямо сквозь провал.

А ещё Саня слышал шёпот.

Он шёл не снаружи.

Изнутри головы.

Множество голосов, сухих, мокрых, детских, старческих, злых, ласковых, чужих. Они говорили одновременно, и всё равно каждое слово было понятным.

— Сумрак открыт…

— Глаз проснулся…

— Живой идёт…

— Хантер смотрит…

— Бездна ждёт…

Саня попытался выругаться, но рот будто забило пеплом. Он дёрнул рукой и понял, что всё ещё держит сварочные щипцы.

А в щипцах — амулет.

Чёрный глаз дымил.

Дым не растворялся в темноте. Наоборот, теперь он был единственным, что Саня мог видеть. Чёрная струя тянулась из зрачка амулета, закручивалась вокруг его руки, вокруг плеча, вокруг груди. Дым был темнее самой темноты. Он не закрывал зрение — он его заменял.

Сквозь него проступали обрывки.

Гаражный бокс — но перевёрнутый потолком вниз.

Красная варежка, медленно плывущая в воздухе.

Лицо Михалыча, старое, серое, с открытым ртом, будто он хотел что-то сказать, но язык его давно превратился в землю.

Дверь.

Обычная железная дверь, каких полно в подвалах и гаражах. Ржавая, с облупившейся краской, с круглым глазком. Она стояла посреди темноты без стены и пола.

Глазок на двери моргнул.

Саня заорал.

Теперь голос вернулся.

— Да пошли вы все!

Он рванул щипцы, пытаясь отбросить амулет. Не вышло. Металл будто прирос к инструменту. Щипцы покрылись инеем до самой рукояти, холод пробрался через перчатки, через кожу, через кости.

На ладони выступила боль.

Не резкая — глубокая, сверлящая, будто кто-то вкручивал ему под кожу ледяной болт.

Саня скосил глаза.

На правой ладони, прямо под большим пальцем, проступал тёмный след.

Овал.

Раскрытый глаз.

— Нет, — прохрипел он. — Нет, сука, не надо.

Амулет в щипцах вспыхнул красным.

Не ярко — как уголь в печке, когда на него дуют. По линиям пробежал свет. Зрачок стал глубже. В нём что-то шевельнулось.

И Саня увидел себя.

Не отражение.

Не воспоминание.

Себя — маленького, лет десяти, сидящего на кухне старой квартиры. Мать плачет у окна. Отец молча собирает инструменты в металлический ящик. На столе стоит недопитая бутылка водки. Радио шипит. Мальчишка Саня смотрит на отца и ждёт, что тот скажет что-нибудь важное.

Отец не говорит.

Просто уходит.

Картинка исчезла.

Вместо неё — другая.

Саня уже взрослый, стоит у больничной койки. На койке отец, худой, жёлтый, с закрытыми глазами. Врач что-то объясняет, но слов не слышно. На тумбочке лежит тот самый ключ на тринадцать, который Саня потом заберёт себе. Он смотрит на отца и думает не о любви, не о прощении, не о жалости.

Он думает: «Ну вот и всё. Теперь точно некому звонить».

Картинка снова погасла.

— Не лезь, — выдавил Саня. — Не твоё.

Шёпот стал тише.

Будто прислушался.

Потом в темноте засмеялся мужчина.

Смех был сухой, короткий, вежливый. Тот самый — из телефона.

— Всё между — наше, Хантер.

Саня попытался повернуться на голос, но тела словно не было. Только рука со щипцами. Только ладонь с выжигающимся знаком. Только дым.

— Покажись, — прохрипел он. — Раз умный такой.

— Рано.

— Тогда заткнись.

— Грубый.

— Какой есть.

— Поэтому и подошёл.

Саня не успел ответить.

Его дёрнуло.

Так, будто кто-то схватил за грудки и потащил сквозь узкую щель. Мир сжался до полосы багрового света. Уши заложило. Зубы свело. В лёгкие ворвался холодный воздух, пахнущий не гаражом и не дождём.

Землёй.

Пеплом.

Сырой травой.

И мертвечиной.

Он ударился о что-то твёрдое боком и покатился. Плечо взорвалось болью. Очки слетели. Щипцы вырвало из руки. Где-то рядом звякнул металл.

Саня лежал лицом вниз и не двигался.

Сначала потому, что не мог.

Потом потому, что не хотел.

Под щекой была земля.

Мокрая, холодная, зернистая. Не бетон. Не асфальт. Не пол гаража.

Земля.

Саня открыл один глаз.

Прямо перед лицом торчала сухая травинка. На ней висела капля воды. Капля была тёмной. В ней отражалось небо.

Багровое.

Он закрыл глаз.

— Нет, — сказал он земле. — Не считается. Я не согласен.

Земля не ответила.

Зато где-то рядом послышался стон.

Саня резко приподнялся на локтях. Голова закружилась так, что мир качнулся. Он нащупал очки, нашёл их в грязи, протёр рукавом. Одно стекло треснуло по краю, но держалось. Он надел очки.

И увидел гараж.

Вернее, то, что от него осталось.

Третий бокс стоял посреди поля, как вырванный кусок чужой реальности. Две стены, часть крыши, покорёженные ворота, верстак, подъёмник — всё это торчало из земли под странным углом. Бетонный пол раскололся на плиты, между которыми росла сухая трава. Лампы под потолком висели, но не светили. Провода свисали, как кишки.

Тёмно-зелёный универсал стоял рядом, наполовину вмятый в землю. Фары погасли. Двери были распахнуты. От капота поднимался пар или дым — уже не чёрный, а грязно-серый.

Беспалый лежал у ворот.

Димка — ближе к машине.

Саня с трудом поднялся.

Ноги дрожали. Правая рука ныла, ладонь горела. Он посмотрел на неё и выругался.

Знак остался.

Тёмный овал с линиями, похожими на ресницы. Не татуировка. Не ожог. Что-то среднее. Кожа вокруг была бледной, будто её присыпали пеплом.

— Вот же ж…

Он попытался стереть знак пальцем. Бесполезно. Только больнее стало.

Первым делом Саня пошёл к Димке.

Парень лежал на спине, глаза закрыты, губа разбита, на щеке грязь. Саня присел, похлопал его по лицу.

— Димон. Эй. Не вздумай сдохнуть, мне потом Беспалому объяснять.

Димка застонал.

— Мама…

— Не мама. Хуже. Хантер. Давай, открывай глаза.