Страница 115 из 140
Перед глазами все плыло. Белый свет боли сменился серым, потом красным, потом черным. Цвета сменяли друг друга, как страницы в книге, которую листает ветер, и на каждой странице было написано одно и то же: конец. Конец. Конец.
Боль снова накрыла меня.
На этот раз вместе с чужой яростью.
Они смешались. Переплелись. Стали одним целым. Как две реки, впадающие в одно русло, как два яда, которые вместе становятся смертельнее, чем по отдельности.
— Немедленно прекратите! — рявкнул один из магов. Тот, с тонким, хищным лицом. Его голос сорвался, стал визгливым, потерял всю сталь, которую он носил, как мундир. — Отпустите её! Вы можете навредить принцу!
— Нет! Мы должны разобраться, что не так с этой связью!
Главный маг. Его голос. Его руки снова тянулись ко мне — я чувствовала это, чувствовала, как его пальцы, горячие от магии, приближаются к моей груди, к тому месту, где связь пульсировала, оголенная, кровоточащая, беззащитная.
— Я почти добрался до ядра! Ещё немного, и я…
Дверь распахнулась.
Не открылась. Не распахнулась — разлетелась. С такой силой, что каменная створка, веками охранявшая эту комнату, ударилась о стену, и от удара по штукатурке побежали трещины — тонкие, извилистые, как вены на ладони старика.
Грохот прокатился по ритуальной комнате, отразился от стен, от потолка, от черной мозаики пола, и в этом грохоте было что-то окончательное. Точка. Конец предложения, после которого начинается новый абзац.
На мгновение все замерли.
Маги. Ректор. Даже защитные чары — те самые золотистые нити, что удерживали меня, — на долю секунды замерли, дрогнули, как будто и они почувствовали то, что вошло в комнату вместе с этим грохотом.
Я не могла повернуть голову. Не могла даже моргнуть. Золотистые нити держали меня неподвижной, но я почувствовала — он здесь.
И впервые с момента нашего знакомства я почувствовала не холодное спокойствие Виериса Балларда.
Не его безразличие — за которым он прятался, как за крепостной стеной, и которая делала его неуязвимым и недоступным. Не его высокомерие — то тонкое, отточенное, как скальпель, презрение, с которым он смотрел на мир и на меня. Не его вечный контроль — ту безупречную, выверенную маску, за которой не было видно ничего, кроме фиалковых глаз и безукоризненно прямой осанки.
А нечто совершенно другое. Нечто настолько опасное, что у меня похолодела кровь.
— Что вы делаете?
Голос прозвучал негромко и почти спокойно.
Тихий. Ровный. Без интонаций. Без дрожи. Так говорят люди, которые держат в руке нож и ещё не определились с жертвой.
Но от него по спине пробежали мурашки даже у меня.
Потому что такой голос бывает у человека, который пытается удержаться на последней грани.
Пока ещё пытается.