Страница 113 из 140
Что-то важное. Что-то настоящее. Что-то из того прошлого, когда он стоял в таком же круге и чувствовал то же самое — бессилие, ярость, страх и ту особенную, острую, как осколок стекла, обиду на мир, который решил, что отныне ты — вещь.
Его губы шевельнулись.
Едва-едва.
Но ни звука не вышло.
Он не сказал.
Просто поднял руку.
Движение было медленным. Таким медленным, что каждый сустав, каждый мускул, каждое сухожилие сопротивлялось, и я видела это сопротивление, видела, как его плечо дрогнуло, как пальцы сжались, разжались, снова сжались, прежде чем ладонь повернулась ко мне.
Я машинально сделала шаг назад.
Совсем маленький. Полшага. Подошва ботинка скрипнула по каменной мозаике, и звук был таким жалким, таким детским, что мне стало стыдно. Стыдно за то, что я поверила ему. На долю секунды я поверила, что ректор не даст меня в обиду. Что он скажет, что это чересчур! Что это слишком! И он не позволит самоуправство в Академии!
Армант Моркант медленно произнес заклинание.
Воздух дрогнул.
Пространство вокруг меня уплотнилось, как молекулы воздуха замерли, выстроились, превратились в невидимую решетку. И из этой решетки потянулись нити.
Золотистые. Тонкие. Теплые — и от этого тошнотворно нежные.
Они вспыхнули у меня под ногами, и я увидела их отражение в черной мозаике круга: мой собственный силуэт, опутанный светом, как куколка, которой не суждено никогда превратиться в бабочку.
Нити скользнули по щиколоткам. Ноги стали тяжелыми. Не парализованными — нет. Тяжелыми, как у человека, который стоит в воде по пояс и чувствует, как течение тянет вниз.
Нити поднялись выше.
Обвили запястья, и я ощутила, как мои руки прижимаются к телу. Не грубо. Не больно. Мягко, как пеленают младенца. И в этой мягкости было столько насилия, что меня затошнило.
Я стояла, опутанная золотистым светом, и понимала: даже моя неподвижность мне не принадлежит. Даже мое тело — не мое. Оно принадлежит ритуалу, связи, Академии, императору, этому человеку со шрамом на щеке, который произносит заклинание с закрытыми глазами, потому что сам не может смотреть.
Я стояла посреди ритуального круга, словно муха, попавшая в янтарь. Воздух вокруг был твердым и теплым, и в этой теплоте было что-то утробное, что-то из тех времен, когда человек еще не родился, но уже был заперт, уже был ограничен, уже был чьим-то.
Я попыталась пошевелить пальцами. Они не отозвались. Попыталась сжать челюсти — и не смогла. Даже веки замерли, и я смотрела на мир через сухую, неподвижную пленку, не в силах моргнуть, не в силах закрыть глаза, не в силах отвернуться.
Ректор опустил руку.
И отвернулся.
Сразу.
Не стал смотреть. Не стал проверять. Не стал убеждаться, что заклинание сработало — хотя, конечно, он знал, что сработало. Он сам произнес его. Он знал каждый слог, каждую вибрацию, каждый узел, который затягивался на моем теле.
Армант просто отвернулся.
Его спина была прямой. Плечи — ровными. Мантия лежала безупречными складками. Он мог быть статуей. Мог быть портретом на стене. Мог быть кем угодно, кроме человека, который только что обрек меня на боль.
А я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой.
Не так, как в общежитии второго сорта, когда я лежала на жестком матрасе и слушала, как за стеной кто-то тихо плачет, уткнувшись в подушку. Не так, как в пыльной аудитории, когда я переписывала Кодекс и понимала, что каждая из этих строчек — мой приговор.
Это было другое одиночество.
Глубокое. Безмолвное. То, что приходит, когда ты понимаешь: единственный человек в этой комнате, который мог бы тебя понять, только что отнял у тебя право двигаться.
И именно это оказалось больнее всего.
— Отлично, — произнес главный маг, потирая руки.
Слово прозвучало в тишине, как монета, упавшая на каменный пол. Звонкое. Довольное. Окончательное.
Он шагнул ко мне.
Его мантия зашуршала по мозаике, и в этом шорохе я услышала что-то — ритм, намерение, неизбежность. Его тень упала на мое лицо, холодная, плотная, и я не могла отвернуться, не могла отступить, не могла даже моргнуть, чтобы не видеть, как приближаются его руки.
Руки. Длинные, сухие пальцы с ухоженными ногтями и серебряными кольцами на указательных. Пальцы мага, который привык касаться вещей, не спрашивая разрешения. Который привык вскрывать, осматривать, оценивать.
Я не знала, что он будет делать. Не знала, как именно он собирается «осмотреть» связь, вплетенную в мою плоть и в мою душу. Знала только одно: это будет больно. Это будет так больно, что я, возможно, потеряю сознание — и это будет милосердием, о котором сейчас даже мечтать не приходилось.
И впервые за всё время я по-настоящему испугалась того, что будет дальше.
Не потому, что я боялась боли. Я знала боль. Боль была моей соседкой по комнате, моим преподавателем, моим единственным верным спутником в этом мире.
Я боялась не боли.
Я боялась того, что они найдут внутри.
Эту лишнюю линию. Этот чужой, фиолетовый, пульсирующий след, который изменил ритуал и вплел в мою связь что-то, чего не должно было быть. Что-то, что я носила в себе, не зная. Что-то, что жило под моими ребрами, дышало моим дыханием, и о существовании чего я не подозревала до сегодняшнего дня.
Что, если они найдут это? Что будет тогда? Я перестану быть фамильяром принца? Или меня будет проще убить, а принцу попросту назначат пятнадцатую фамильярку?
Пальцы главного мага коснулись моей груди.
Прямо над тем местом, где жила связь.
И мир взорвался болью и моим криком.