Село

Они не знали, что много веков назад здесь были глухие леса, отступившие под давлением времени и неумолимого сельскохозяйственного стремления человеческих существ. И тут, в тени вековых дубов и тоскливых осин, стройных берёз и мрачных елей, тысячи лет назад наши языческие предки взывали к силам, которые не принято теперь называть по имени.

Капище, бывшее здесь когда-то давным-давно, не знало ни письмён, ни богов в привычном нам смысле. Оно видело лишь каменные плиты, выжженные символы, костяные обереги, истёртые временем черепа и вытоптанные круги. Оно не говорило, не проповедовало, но принимало боль, страх и приношения.

Оно утонуло под холмом — оплетаемое ветвями, засыпанное листвой, занесённое землёй и годами, забытое поколениями, застывшее под тяжестью времени. Гонения, огонь, крестное знамение, шёпот молитв и церковный ладанный звон не смогли вытравить его до конца — только приглушили, пока не пришли те, кто не ведали, что творят — искатели панских сокровищ.

Те, кто годами копался на этом холме, не догадывались, что вместе с землёй поднимают из его глубин кое-что более древнее. Они не знали, что в своих поисках потревожили языческое капище.

Свято место пусто не бывает, так ведь говорят? Есть места, у которых плакало, заклинало, дышало, надеялось, умирало и молилось не одно поколение людей. И неважно, в кого верили приходящие сюда — в лешего, что стережёт границу между миром живых и мёртвых, или в Иисуса Христа, сына Божьего, отдавшего свою жизнь за грехи человеческие.

Вера — универсальная единица. Вера — не имя и не символ. Вера — это крик в пустоту в надежде, что кто-то всё-таки ответит. Что силы, что разумнее и могущественнее нас, проявят свою благосклонность и обратят на нас свой лик.

Когда батюшка Николай начал служить в церкви, стоявшей на вскрытом уже языческом капище, силы эти сомкнулись. Не потому, что это одна вера — а потому что это две стороны одной медали: свет и тьма, кровь и молитва, пламя свечи и пепел кострища. Ибо если есть Бог, есть и чёрт, а с ним и все его многочисленные лица. Не антагонисты, а зеркала друг друга.

Молитвы и приношения в храме на потревоженном капище отправлялись, конечно, по назначению — Тому, к Кому были обращены. Но всё же частью их питалась и земля — без спроса, но и без запрета — по праву хозяйки. И тени, облюбовавшие эти места, становились всё сильнее.

Когда Николай понял это, он долго пытался узнать, как можно освободить село от тех, кто питался страхом его жителей, и в поисках перебрал всё: от постов до разговоров с теми, с кем, по-хорошему, священнику говорить неприлично. Ничего не выходило.

До тех пор, пока однажды ранним утром на пороге храма он не нашёл её — книгу «Народные поверья».

Он никогда не говорил с Александрой Фёдоровной об этом — незачем было. Уже в тот миг, когда он впервые взял эту книгу в руки, он понял… Нет,

почувствовал

, что все ответы, что он так долго искал, оказались перед ним. По сану ему не было положено верить в такие вещи — пожалуй, даже было запрещено. Но в этом месте всё менялось до неузнаваемости. И «Народные поверья» в том числе.

С виду это был самый обычный самиздатный сборник — когда-то его кто-то привёз сюда из города, а потом подарил Александре Фёдоровне — все в селе знали, что она любила читать. И уже годы, проведённые в руках Александры, и сам дух этого места сделали книгу иной: она впитала в себя саму суть села, поглотила разрозненные, как осколки, знания, что жили в умах его жителей, и обрела странное, тихое свойство отвечать на самые важные вопросы — но только один раз.

Николай верил тому, что говорила книга — потому что к тому моменту отчаяние его вытеснило всё остальное, и любая уверенность, даже рождённая из шёпота старых страниц, была для него спасительной. И когда он спросил, как ему защитить людей от тех, кто держал село в своей власти, книга велела ему молиться — но в назначенный час и особыми словами, в которых нельзя было ошибиться ни на букву.

Николай хорошо помнил ту ночь, когда он, стоя на коленях перед иконостасом, один в пустом храме, где потрескивали дрова в печке, взмолился о спасении. Не о своём — давно уже не о своём. О спасении людей, что ещё жили и любили в селе под склоном холма. О тех, кто не мог упокоиться на кладбище, возведённом над еретическими постаментами. О тех, кто жил и умер. О тех, кому ещё только предстояло родиться. Он плакал, голос его срывался, воск стекал на пол, и лампада горела синим пламенем.

А потом был грохот.

Такой, что стены задрожали, как если бы затаившийся в камне зверь попытался вырваться наружу.

Николай не помнил, как его, прижимавшего к груди «Народные поверья», вытащили из пожара на холм, поливаемый тогда небывалым дождём. Грязь хлюпала под ногами, молнии рвали небо, ветер выл, разрываясь между смехом и плачем.

Николай не помнил, как хохотал и крестился, уже не различая грани между страхом, безумием и верой, и не понимал, почему его молитва была воспринята так — слишком буквально. Он не помнил, как кричал, что дождь не тушит огонь, расползающийся над церковью, зажжённой молнией. Пламя было белым, почти бесцветным, как если бы горела сама душа. Николай не помнил, как стояли кругом те, кого он пытался извести, и смотрели, как пылает очередное святилище, коих на этом месте и до того было великое множество.

Сказки учат нас, что, обращаясь к тем, кто даёт ответы, нужно тщательно подбирать слова. Николай спросил у книги, как ему защитить людей, и сделал то, что она подсказала. Теперь он мог защищать живых. Но возможность эту он получил ценой, о которой не думал.

Николай не сразу заметил, что ему больше не было необходимости есть. Пить. Спать. Он пытался — но пища казалась прахом, вода — камнем, сон — невозможностью. Он не сразу заметил, как обострилось его зрение — да так, что он в мельчайших подробностях видел, что происходило на другом конце села: каждый всполох свечи, каждый шорох в кладовке, каждое движение во сне. Теперь он знал, кто уснул, кто плачет, кто держит под подушкой нож. Кто ждёт, кто боится, кто лжёт.

Он не сразу заметил, что оставшиеся в селе люди шарахаются от него после первых сумерек. Не сразу заметил, как открыто — по-свойски — ему улыбается нечисть.

Но быстро понял, что им нужно. Что теперь надо и ему.