Село

Ярослав тут же развернулся и пошёл прочь — невесть куда, невесть зачем. Была ли логика хотя бы в перемещении местных? Казалось, каждый здесь жил по маршруту, начерченному рукой, которой давно нет. Ходили по кругу, по памяти, по ритуалу — и ни один шаг не объяснялся, не имел цели, но всё равно совершался.

Что значит «всё бы отдал, чтобы это знать»? Что значит «вскрыть не смогла»? Это обычный конверт — старый, пожелтевший, даже не запечатанный. Хочешь — возьми и открой, зачем придумывать самим себе очередное магическое ограничение? Вера, провожая Ярослава взглядом, убрала письмо в карман кофты.

На крыльце появился Дима. Он взглянул на Веру и помахал рукой — так, как если бы встречал её из дальней поездки, а не был всё это время рядом, снова и снова становясь немым свидетелем событий, что выбивали у Веры из-под ног почву. Он даже улыбнулся краешком губ. Ни в его взгляде, ни в движениях не отражалось удивления. Его не смущала ни горящая совсем близко баня, ни безумие местных.

И от этого простого, безучастного жеста — этой нелепой руки, покачивающейся в воздухе, — Вере захотелось закричать.

— Ты как? — спросил Дима.

Простой вопрос. Брошенный небрежно, без настоящего интереса, без попытки заглянуть в суть. «Ты как?» — словно она вернулась из магазина.

И Вера поняла, что ненавидит его.

До ломоты в руках, до тошноты, до желания вырвать его из своей жизни, из памяти, из воздуха, которым ей приходилось дышать. Ненависть копилась до этой минуты слоями, как копоть на стенах, и сейчас просто прорвалась наружу. Он — часть всего этого, часть гниющего, кривого, замкнутого круга, и значит, от него тоже нужно бежать.

— Пошёл ты, Дима, — буркнула Вера и зашагала прочь.

Нужно просто дойти до холма и отдать Николаю ключ от склепа — пусть всё вернётся на свои места, как будто Веры тут никогда и не было. Она шла, не различая звуков, не замечая лиц случайных прохожих.

Логики не осталось.

И не осталось слов, способных объяснить не поддающееся объяснению.