Село

Глава 13. Их правда

Вера не успела ещё даже облечь в слова то, что происходило перед её глазами, когда Марта сунула ей в руки бутылку и подтолкнула к Харитону и детям, забившимся в угол комнаты. Всё происходило стремительно, как во сне, где ты не можешь ни двинуться, ни остановить то, что вот-вот должно случиться. Руки Веры сами сомкнулись на холодном стекле.

— Дёрнутся — плесни в них воду, — прошипела Марта, и не осталось в ней ни учительского тона, ни поминутной усталости, ни непроходящей печали в глазах.

Марта — прямая, упорная, скинувшая с себя добрый десяток лет, — в три шага пересекла комнату. В её руках недобро блеснул нож, она замахнулась, и Вера уже готова была, вопреки просьбе Марты, крикнуть, схватить ту за рукав, остановить, сделать хоть что-то, чтобы не случилось самое страшное.

Но шок порой сильнее здравого смысла. Сердце Веры гулко ухнуло в живот, и всё внутри напряглось: вот он, рубеж, за которым нет возврата. Ноги будто приросли к полу, и она поняла, что не может сдвинуться — ни для того, чтобы остановить, ни для того, чтобы спасти. Но Вере и не пришлось этого делать. Марта с размаху вонзила нож не туда, куда Вера страшилась, а…

В деревянный стол.

Предмет мебели вздрогнул, как живое существо, и в комнате повисло напряжение — плотное, с привкусом чего-то давнего, поднятого из глубины. Секунду ничего не происходило: по дому разлилась тишина, нарушаемая только неразборчивыми ворчаниями Харитона.

И вдруг — грохот.

Лицо Соломониды перекосилось, она выпустила из рук тяжёлую сковородку, и та упала к её ногам, затрещав досками пола. Соломонида схватилась за своё горло. Руки её, обтянутые тонкой кожей, словно потеряли подчинение.

Харитон зашёлся в горьком крике — таком пронзительном, что казалось, что кричит не он, а что-то, ощерившееся внутри него. Вопль бил в стены, отскакивал от потолка, и Вере захотелось зажать уши, но она только крепче сжала горлышко бутылки, чувствуя, как потные пальцы скользят по стеклу. Дети что-то зло забормотали.

— Что ты сделала, стерва? — разрезал поднявшийся гомон непреклонный тон Марты.

Ни тени сомнения не скользнуло в ней — только лёд, намертво спаянный с волей. Марта приблизилась к Соломониде, и та попыталась было вытянуть руку, чтобы её оттолкнуть, но не смогла: её ладонь прилипла к горлу — словно там, внутри, что-то держало её, не позволяло сделать даже крошечный жест. Её лицо стало бледнее извести, и в глазах её заметалась мольба, смешанная с ненавистью и ужасом.

— За что? — взвизгнула Соломонида, отшатываясь к печке и ударяясь о неё спиной.

В ней задребезжали и паника, и удивление, и, как ни странно, — обида.

— Что ты сделала с Верой? — непреклонно продолжала Марта.

Она двигалась шаг за шагом, отрезая Соломониде путь к отступлению. В ней не было жалости — лишь сдержанная, усталая решимость, та, что зреет годами, капля за каплей, пока не прорвёт. Марта, не отрывая от Соломониды взгляда, схватилась за рукоятку торчащего из стола ножа и надавила на него.

Соломонида взвыла — так, как человек выть не может. Не устроено человеческое горло так, чтобы издавать такой звук — гортанный, тяжёлый, заставляющий кровь застывать в жилах. Это было не просто страдание — это было что-то древнее, сырое, вырванное из самых недр. В этом звуке слышались и страх, и боль, и какая-то бездна, где нет ни спасения, ни покоя. Стены дрогнули от этого крика, а дети яростно зашептались между собой. Не заплакали, не завизжали — нет, только вновь зашушукались о чём-то, глядя исподлобья на Марту.

Вера стояла и не верила тому, что видит. Что это, приступ? Какая-то очередная местная байка, получившая форму? Или, может быть, сон, настолько яркий, что он приковал её к месту? Она пыталась найти в происходящем хоть крупицу логики, хотя бы одну трещинку в этой безумной картине — но всё было плотным, реальным.

Вера не могла остановить Марту — не потому, что не хотела, а потому что ноги, руки, губы не слушались. Потому что невозможно было поверить, что то, что предстаёт перед её глазами, происходит наяву, а не где-то в глубине воспалённого сознания.

— Что! Ты! Сделала! — отчеканила Марта, перекрывая вопли Соломониды. — Говори! Говори, ведьма! — добавила она, и было видно, что теперь она давит на рукоятку ножа всем весом тела.

Голос Марты гремел, и в нём не осталось ни человека, ни матери, ни женщины — только сила, сгусток боли. Рука её, сжимающая рукоятку ножа, побелела от напряжения, плечи дрожали от злости, наконец получившей выход.

— Кики-и-и-и-мора! — в отчаянном клёкоте выдохнула Соломонида, оседая на пол.

Слово это вылетело из её рта, как проклятие, как вскрик той, кто не хотел признаваться, но был вынужден. Соломонида вся зашлась судорогой и застучала ногами по полу, пытаясь уползти от Марты подальше. Полы её тяжёлых юбок вздёрнулись, двигаемые извивающимся телом. Стук каблуков, шорох ткани, сдавленные всхлипы — всё сливалось в какофонию отчаяния.

И тогда Вера увидела. Чётко, без всякой мистической дымки. Один взгляд — и всё встало на свои места. Больше не было никаких домыслов — только факт, от которого невозможно было отмахнуться.

— Ты, — сказала Вера, шагнув к Соломониде.

Слово прозвучало так твёрдо, будто не из её уст вышло, а из самой комнаты, пропитанной затаённой правдой, которую больше нельзя было прятать. Первый шаг дался Вере тяжело — каждый сантиметр её пути сопротивлялся, звал назад, в незнание, в покой. Но Вера уже не могла отступить.

Марта что-то говорила на фоне: что-то про бутылку, про Харитона, про детей, — а Вера не слышала. Голоса, звуки, даже собственное дыхание — всё ушло в сторону, приглушилось, стало фоном к главному. Вере казалось, что в комнате остались только она и Соломонида, связанная с ней невидимыми, но тугими нитями.

Вера сунула бутылку Марте в руки и склонилась над бьющейся в истерике Соломонидой. Резко, решительно, сбрасывая с себя последние остатки сомнений и вглядываясь в лицо той, что лежала перед ней, скрученная в выдуманной муке.

— Прекрати! — умоляла Соломонида, и по лицу её текли слёзы. — Я всё поверну назад! Только прекрати!

Рыдания разрывали её горло, сводили скулы, но голос всё равно находил выход, сбивался на визг, на шёпот, на хрипы. И Вера вдруг поняла, что она больше не испытывает ни шока, ни удивления — ничего. Потому что перед ней был главный ответ на все вопросы, что роились в голове все эти дни. Подбиралась чёткая, обжигающая ясность. Шум в мыслях пропал.