Село

Когда Вера спросила, давно ли он в селе, Николай сказал, что приехал в девяносто третьем, когда церковь тут открыли заново — и был здесь первым священником после долгого перерыва. Сначала было оживлённо: народ шёл, отпевали, крестили, венчали. А потом всё реже. Кто уехал, кто в землю лёг, кто просто не приходил. Но, раз уж Господь сюда приставил — Николай остался. Да дальше и не звали больше никуда. Привык.

Он вскользь вспомнил и о пожаре — том самом, когда в девяносто пятом в колокольню ударила молния. Никто не погиб, но от церкви остались только руины:

— Я чуть прибрался в меру сил, но не разобрать одному, — сказал Николай. — Видите, как бывает, — добавил он, бросив взгляд вверх, к шпилю, будто проверял, стоит ли ещё колокольня.

Пристройку у церкви он возвёл сам — дом, что стоял до этого, тоже сгорел в том пожаре. А теперь — Николай сам топил печь, воду носил. Кур он держал — больше для дела, чем для яиц. Сказал, что иногда наведываются, конечно, местные — кто за советом, кто просто поговорить. Но реже. Люди теперь, по его словам, «в себе живут», а не вместе. Раньше, мол, было по-другому — теплее.

Про село Николай говорил осторожно. Вера уловила в его тоне ту особую, сухую ласковость, с которой обычно говорят о больном — не прощаясь, но зная, что хорошего ждать не приходится.

— Тут теперь по большей части не живут, а переживают, — сказал Николай. — Понимаете?

И в этот момент Вере показалось, что он знает гораздо больше, чем говорит. Но и не скрывает — просто беседует с тем, кто ещё сам не решил, хочет ли слушать.

И за кладбищем Николай старался следить — подкашивал траву, пропалывал по мере сил и возможностей. Много могил стояли заброшенными, а это священнику казалось неправильным: жили же люди, любили, надеялись, чего-то ждали. Нельзя же взять и забыть о них.

— Мне Тихон помогает частенько, — вдруг добавил Николай. — Знаете, наверное, в крайнем доме живёт, с сестрой, — он махнул рукой в сторону села. — Говорит, мол, не уберегли поместье и церковь, хоть склеп и колокольню сохраним. Историческое наследие, как никак.

Вера вспомнила сутулого мужичка, которого видела у автолавки вчерашним утром. Марина рассказывала ей, что именно они с сестрой, по местной легенде — потомки того самого крестьянина, что прибрал к рукам панские богатства. Значит, внуки пытаются сберечь то немногое, что осталось от великолепия, которое их предки буквально растащили по кускам. Иронично. Но не ново.

Они говорили ещё о чём-то: о природе, о делах, о том, как здесь тихо и спокойно. Вера с последним согласиться не могла, но продолжала кивать: в конце концов, она здесь и правда была новенькой, а Николай прожил тут большую часть своей жизни. Может, за эти годы он разглядел что-то, чего пока не заметила она.

И наконец Вера улучила момент, когда они вновь заговорили о местных, и спросила:

— Вы ведь знали Пелагею?

— Знал, — кивнул Николай.

— И…

Верин аккуратно выверенный вопрос ещё даже не успел слететь с её губ, как вдруг священник встал прямее:

— Вы письма нашли? — спросил он, и во взгляде его поднялась и тут же опустилась ледяная волна. — Или сказал кто? — его глаза чуть сузились.

— Фёдор Лукич, — призналась Вера, понимая, что отпираться нет смысла.

Николай вздохнул так, будто это имя он и ожидал услышать, и оно было лишь подтверждением хода событий:

— Он ещё теми тропами ходит, — проговорил священник. — Он здесь столько лет, что уже частью этого места стал. Ему многое можно. А Вам — пока не всё.

Вера едва заметно сжала пальцы в кулаке. Не от злости, а потому что почувствовала: ещё один неверный шаг — и стена. Или пропасть.

— Хотела бы просто узнать о ней побольше, — Вера искала слова, но звучала уверенно. — Всё-таки в её доме живу. Хотелось бы знать, что это был за человек.

Николай молчал и смотрел мимо Веры, будто ветер слушал, а не собеседницу. Потом он сказал:

— Гроза будет, — священник указал в сторону долины у холма.

Действительно, там, где вдали за домами начинался лес, небо почернело. Деревья уже скрывались в дымке наползающего дождя, а ветер, дующий с той стороны, неумолимо гнал тучи к селу.

— Очень хорошим человеком она была, — продолжил Николай и снова посмотрел на Веру. — Только остановиться вовремя не умела. И шла на крайности. Что Вы читали — я не знаю, но полагаю, что немного, иначе бы не пришли. А раз не знаете всего — не ищите ответов, — он говорил строго, но не зло.

— А если я хочу их найти? — спросила Вера, не успев подобрать менее прямолинейных слов.

— Я письма сжёг. И Вам советую. Когда много знаешь — теряешь страх, — Николай вновь вздохнул. — А он, знаете ли, в таких местах очень даже нужен.

Николай повернулся к яме, всем своим видом показывая — разговор окончен. Лопата мягко качнулась в его руке, а земля под ногами потемнела — то ли от туч, то ли от чего-то другого. Вера не сразу нашлась что ответить, а потом вдруг поняла, что совсем уж без ответов не уйдёт:

— Батюшка…

— Я давно не батюшка, — откликнулся Николай. — У батюшки храм есть. А я — так, служу.

Он произнёс это не обиженно, не с горечью, а как констатацию факта, который хоть и коробит душу, но жить не мешает.

— Один вопрос… — продолжила Вера.

Хватит этих тайн. Вопрос простой — должен быть хоть один простой ответ. Священник, удобнее обхватив черенок лопаты, вновь обернулся к собеседнице.

— Соседи говорят, что нельзя брать воду из колодца в полдень, — договорила Вера. — Вы тут давно, может, знаете почему?

Николай усмехнулся, поднял глаза к небу и пару мгновений помолчал, формулируя мысль — казалось, что даже воздух застыл, ожидая, что он скажет.

— Потому что в полдень вода водяному принадлежит, — ответил он, вновь посмотрев на Веру. — Такой ответ Вас устроит?

Вера чуть склонила голову, пытаясь понять: шутит он или нет, — но в его голосе не было ни тени иронии, и от этой серьёзности внутри что-то неприятно кольнуло. Солнце окончательно скрылось за приближающимися тучами, и ветер принёс запах сырой земли и непогоды, как предвестие чего-то, что уже спешило сюда из-за линии горизонта.

— Идите домой, Вера, — сказал Николай, не дождавшись её ответа. — Успейте до грозы.

Он двинулся к колокольне, унося с собой лопату, а Вера пошла назад — тем же путём, что пришла. Вихрь, разгулявшийся в кронах, загудел настойчивее, прогоняя редкие остатки солнечного света, и листья зашептали что-то сбивчивое, тревожное.