Доктор

XLVII

Как она умирала, я, слава Богу, не видел.

Утро я, как обычно, провел на реке. Стоял самый конец октября, было холодно, задувал низовой сильный ветер, временами шел дождь – в такую собачью погоду даже ерши не клевали. Я возвращался с пустыми руками, продрогший до самых костей. Мечта была только одна: поскорее добраться до дома, набрать ванну горячей воды, отогреться в ней, а потом выпить чаю. «Хорошо, если Мила заснула, – думал я, поднимаясь по скользкой тропе. – Тогда можно будет и мне отдохнуть».

Но, еще раздеваясь в прихожей, я ощутил сладковатый и приторный запах, мне очень знакомый. Я поскорей прошел в комнату.

Обнаженное тощее тело лежало ничком на полу в луже крови. То, что Мила уже неживая, было видно и по ее позе, и по парафиновой бледности кожи. Осторожно, чтобы не поскользнуться, я присел на корточки и перевернул Милу на спину. На испачканном кровью лице застыла улыбка. Я обтер ей лицо рукавом, прикрыл еще мягкие веки – и стало похоже, что улыбается спящая.

Осмотрев тело, я не нашел никаких повреждений. Значит, умерла она от легочного кровотечения, умерла быстро, без боли – скорее всего, не успев даже и осознать, что с ней происходит.

Не могу сказать, чтобы я в ту минуту был убит горем: скорее, я испытывал чувство зависти к той, кто уже умерла. Смерть и прежде меня не пугала – то ли я привык к ней, работая доктором, то ли так тяжела была жизнь? – а сейчас, когда я сидел над еще не остывшею Милой, смерть и вовсе казалась мне чем-то простым и желанным.

И еще, помню, было странное чувство, что Мила до сих пор меня слышит. Проницаемость смертной черты и условность той грани, что нас отделяет от мертвых, впервые так ясно представилась мне.

– Тебе-то теперь хорошо, – говорил я, обращаясь к умершей. – А я вот сижу, как дурак, и не знаю, что делать…

Что-то, видно, случилось с моей головой: потому что я стал разговаривать с мертвою Милой.

– Знаешь, Мила, – вздыхал я, усаживаясь на полу, – я ведь так к тебе привязался, что уже и не знаю, как я без тебя обойдусь…

Она так улыбалась, как будто и впрямь меня слышала. Увлекаясь все больше, я начал рассказывать ей свою жизнь. Рассказал ей о бабке Матрене Ивановне, о ее героической жизни крестьянки, рассказал об отце и о матери, о покойной жене Валентине, о сыне и внучке – рассказал даже то, как влюбился на старости лет и о том, до чего довела меня эта любовь. Казалось, что Мила меня понимает, что ей, даже мертвой, становится легче, когда рядом звучит человеческая речь.

Охрипший мой голос замолк, когда комната уже погрузилась в глубокие сумерки. Я подумал, что теперь мертвую надо обмыть и что, кроме меня, сделать этого некому.

Я поднял на руки отощавшее тело и понес Милу в ванную. Пустив воду, начал мыть, причем так осторожно, словно она могла чувствовать прикосновения рук.

– Давай-давай, милая, – приговаривал я. – Надо помыться: нельзя же лежать такой грязной…

Гораздо трудней было вымыть полы: я извел на это все тряпки, какие сумел отыскать. Перенеся тело Милы обратно в комнату и положив на кушетку, я набрал ванну горячей воды. Когда погрузился в нее, заметил, что вода красноватая, но я слишком устал, чтоб ее поменять. Я слышал шум продолжающей литься воды, но совершенно не чувствовал, как она горяча. Ничего, кроме страшной усталости, я тогда не испытывал. Вода с шумом лилась через край, и все вокруг было в тумане. На то, чтобы встать, закрутить разболтавшийся кран, кое-как отереться и выйти из ванной – ушли все мои силы.

Если б не эта предельная слабость и не овладевшая мною апатия, я бы, может быть, и решился вскрыть себе вены. Тем более в ванне мне ничто не мешало уйти без особых мучений. Но вместо эффектного жеста на древнеримский манер я лишь рухнул ничком на кушетку, где лежало обмытое тело покойной, и заснул рядом с ней до утра.

Проснулся, когда уже было светло. В комнате похолодало – пар валил изо рта – но я, вместо холода, чувствовал жар во всем теле. Спросонья я попытался накрыть одеялом лежащую рядом Милу.

– Ты ж замерзнешь, подруга, – пробормотал я сквозь сон.

Но, коснувшись ее ледяного плеча, я вспомнил, что Мила уже умерла. Я встал, торопливо надел еще влажную после вчерашней рыбалки одежду и стал собирать рюкзачок, с которым обычно искал стеклотару. Положил в него нож, пакет соли и спички, затолкал женский вязаный свитер – он Миле был больше не нужен, а мне мог пригодиться – сгреб с подоконника наши последние деньги – рублей пятьдесят и какую-то мелочь, прихватил еще пару носков, рукавицы и яркий оранжевый шарф. По сравнению с тем, каким оборванцем заявился сюда, теперь я был оснащен более-менее сносно: пара армейских ботинок, пуховик (я нашел его в мусорном баке) да жокейский картуз с козырьком.

Я торопился: меня будто что-то толкало скорее уйти из печального этого дома, в котором все ощутимее был запах смерти. Уже стоя у двери, я обернулся, посмотрел на белевшую в утреннем сумраке Милу и сказал ей:

– Ну ладно, пока! Бог даст, скоро свидимся…

На улице было пронзительно холодно, лужи замерзли. Ветер гнал мусор и катил по асфальту пустые пластиковые бутылки. С усильем шагая на ветер, я дошел до ближайшего телефонного автомата и набрал номер службы спасения.

– Слушаю вас! – отозвался женский приветливый голос.

Я назвал все, что нужно: и улицу, и номер дома, и имя-фамилию умершей, и даже болезнь, от которой она умерла.

– Постойте-постойте! – испуганно крикнули в трубку. – А вы-то сами кто будете? Как ваша фамилия?

– Это не важно, – сказал я, бросил трубку и зашагал неизвестно куда – против злого и пыльного ветра.