Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 95 из 181

Однажды утром, часов в пять-шесть, ротмистр барон Гарри после ночных развлечений в возбужденном настроении возвращался с несколькими товарищами домой; это были ротмистр фон Хюнеман, а также обер-лейтенанты и лейтенанты Ле Местр, барон Трухзес, фон Траутенау и фон Лихтерло. Когда господа шли по Старому мосту, им повстречался подмастерье пекаря, который, взгромоздив на плечи большую корзину с булочками и беззаботно насвистывая какую-то песенку, шел свежим утром своей дорогой. «А ну-ка сюда!» — крикнул барон Гарри, схватил корзину за ручку, трижды крутанул ее над головой — да так ловко, что не выпало ни одной булочки, — а затем дугой, свидетельствующей о силе рук, забросил далеко в мутные воды. Мальчишка сначала с перепугу замер, а увидев, что булочки его плавают и тонут, жалостно запричитал, воздел руки, короче, явил собой зрелище совершенно отчаявшегося человека. Однако когда господа вдоволь насладились детским испугом, барон Гарри бросил ему монету, ценность которой втрое превосходила стоимость содержимого корзины, и офицеры, посмеиваясь, продолжили путь. Тут парень сообразил, что имеет дело с благородными людьми, и затих…

История разошлась быстро, но разве хоть кто-то осмелился скривиться по этому поводу! С улыбкой или скрежетом зубовным — ее приняли с рук барона Гарри со товарищи. Вот это господа! Господа Хоэндама! И потому офицерские дамы сошлись с «ласточками».

Судя по всему, авантажер и с танцами находился не в лучших, чем с исполнением вальсов, отношениях, так как, никого не пригласив, с поклоном присел за один из столиков возле маленькой баронессы Анны, супруги барона Гарри, обратив к ней несколько робких слов. Беседовать с «ласточками» молодой человек был решительно не в состоянии. Перед ними он испытывал настоящий страх, вообразив, будто такие девушки, что бы он там ни говорил, смотрят на него с неприязненным изумлением, а это причиняло авантажеру боль. Но поскольку, как это свойственно многим вялым, блеклым людям, даже самая скверная музыка повергала его в немногословное, утомленное настроение и мрачные мысли, а баронесса Анна, которой до него не было совершенно никакого дела, отвечала рассеянно, то оба скоро умолкли и ограничились тем, что с какой-то застывшей, какой-то кривой улыбкой, странным образом у них одинаковой, стали смотреть на плавно покачивающийся, кружащийся танец.

Свечи на люстрах трещали и оплывали так сильно, что узловатые полузастывшие наросты стеарина совсем их изуродовали, под ними в зажигательном ритме лейтенанта фон Гельбзаттеля вращались и скользили пары. Ступни с опущенными носками выныривали, эластично выворачивались и с шарканьем исчезали. Слегка сгибались, пружинили, набирали темп и уносились длинные мужские ноги. Летали юбки. Вихрились разноцветные гусарские мундиры, а дамы с томно жаждущим удовольствия наклоном головы ластили талии к рукам кавалеров.

Барон Гарри довольно плотно прижал к своей зашнурованной груди изумительно хорошенькую «ласточку», приблизив к ней лицо и неотрывно глядя в глаза. Улыбка баронессы Анны следовала за парой. А там высоченный лейтенант фон Лихтерло катил за собой маленькую, жирненькую, кругленькую, необычайно декольтированную «ласточку». А под одной из люстр госпожа ротмистрша фон Хюнеман, которая больше всего на свете любила шампанское, самозабвенно кружилась, вы не поверите, с третьей «ласточкой», славным веснушчатым существом, чье лицо от непривычной чести нестерпимо сияло.

— Дорогая баронесса, — заметила позже госпожа фон Хюнеман госпоже обер-лейтенантше фон Трухзес, — эти девушки вовсе не невежественны, они по пальцам пересчитают вам все кавалерийские гарнизоны Империи.

Они танцевали друг с другом, поскольку дам было на две больше, и не обратили никакого внимания на то, что постепенно все расступились, предоставив им право выступать совсем одним, но наконец спохватились и под смех, рукоплескания и выкрики «браво» стали рядышком посреди зала.

Затем пили шампанское, и ординарцы в белых перчатках бегали от стола к столу и разливали. А потом «ласточкам» пришлось спеть, ну и что, что они совсем запыхались, пришлось спеть!

Девушки выстроились на эстраде у торцовой стены зала и принялись строить глазки. Платья их, обнажавшие плечи и руки, были скроены так, что походили на темные фраки ласточкин хвост, накинутые поверх светло-серых жилетов. К ним полагались серые чулки в цветочек и туфли с глубоким вырезом на громадном каблуке. На сцене стояли светленькие и темненькие, добродушно-полные и интересной худосочности, со странно-матово, хоть и ярко нарумяненными щеками и с лицами белыми, как у клоунов. Но самой хорошенькой была маленькая смуглянка с детскими руками и миндалевидной формы глазами, только что танцевавшая с бароном Гарри. Баронесса Анна также сочла, что она самая хорошенькая, и продолжила улыбаться.

И вот «ласточки» запели, а лейтенант фон Гельбзаттель, откинувшись и повернув к ним голову, аккомпанировал, широко раскинутыми руками вгрызаясь в клавиши. «Ласточки» в унисон пели о том, что они бравые птички, которые летают по всему миру и, прихватывая с собой сердца, спешат прочь. Пели чрезвычайно мелодичную песню, которая начиналась словами:

Ах, душки-офицеры, Мы любим вас без меры —

и примерно так же заканчивалась. Но затем по настоятельным требованиям они еще раз спели «ласточкину» песню, и господа, уже знавшие ее наизусть не хуже их самих, с восторгом подпевали:

Скоро ласточки прибудут — Уж они нас не забудут!

Зал гремел от пения, смеха, звона и топота отбивавших такт сапог со шпорами.

Баронесса Анна тоже смеялась над всеми шалостями и задорным весельем; она уже весь вечер смеялась так много, что у нее разболелись голова и сердце и она бы с удовольствием закрыла в покое и темноте глаза, если бы Гарри не был здесь столь увлечен… «Мне так весело сегодня», — поделилась она недавно, в момент, когда сама в это верила, с соседкой по столу, но в ответ получила молчание и насмешливый взгляд, после чего сообразила, что на людях подобное обычно не говорят. Если человеку весело, он и ведет себя соответственно; утверждать это, произносить — уже рискованно и чудно; но сказать: «Мне грустно» — было бы определенно невозможно.