Страница 17 из 181
Без конца думаю об этом, мысли целиком поглощают меня. Я пытаюсь понять, когда и откуда пришло ко мне мое знание, и не могу этого объяснить! В девятнадцать или двадцать лет я знал, что умру в сорок, и однажды, требовательно спросив самого себя, в какой день это случится, я знал и день!
И вот он подошел — так близко, что кажется, я чувствую холодное дыхание смерти.
7 октября
Ветер усилился, море кипит, дождь стучит по крыше. Ночью я не мог уснуть, спустился в непромокаемом плаще на берег и сел на камень.
Позади во тьме и дожде стоял на холме серый дом, где спала маленькая Асунсьон, моя маленькая Асунсьон! А впереди море катило свою мутную пену прямо к моим ногам.
Я смотрел всю ночь, и мне чудилось, что вот такой и должна быть смерть или послесмертие: по ту сторону и снаружи бесконечная, глухо кипящая тьма. Продолжат ли и там жить, ткаться, вечно вслушиваться в непостижимое кипение моя мысль, мое предчувствие?
8 октября
Когда смерть придет, поблагодарю ее, ибо теперь уже слишком скоро, чтобы еще ждать. Три коротких осенних дня, и это произойдет. С каким нетерпением я жду последнего мига, самого последнего! Разве он не будет мигом восторга и невыразимого упоения? Мигом наивысшего сладострастия?
Еще три коротких осенних дня, и смерть войдет ко мне в комнату — как же она поведет себя? Как с презренным червем? Схватит за горло и задушит? Или запустит руку в мозг? Однако мне она представляется огромной, красивой, исполненной первозданного величия!
9 октября
Когда Асунсьон сидела у меня на коленях, я спросил у нее: «А что, если скоро я уйду от тебя, ну, как-нибудь так случится? Ты очень огорчишься?» Она прижала головку к моей груди и горько заплакала. Горло мне перехватило болью.
У меня, кстати, температура. Голова горит, а сам я дрожу от холода.
10 октября
Она заходила, сегодня ночью она заходила ко мне! Я ее не видел и не слышал, но говорил с ней. Это смешно, но она повела себя, как дантист! «Лучше договоримся сразу», — сказала она. Но я не хотел и отбился. Без церемоний отправил ее восвояси.
«Лучше договоримся сразу»! Нет, каково! Меня пробрано до костей. Так рассудительно, так скучно, по-мещански! Никогда не испытывал более холодного, саркастичного разочарования.
11 октября (23 часа)
Понимаю ли я? О, поверьте, понимаю!
Полтора часа назад, когда я сидел у себя в комнате, вошел старый Франц; он дрожал и всхлипывал. «Фройляйн! — воскликнул он. — Девочка! Ах, поскорей!» И я поскорей побежал.
Я не плакал, меня лишь сотрясала ледяная дрожь. Она лежала в кроватке, черные волосы обрамляли бледное, искаженное болью личико. Я встал перед ней на колени и ничего не делал, ни о чем не думал. Приехал доктор Гудехус.
— Паралич сердца, — сказал он и кивнул, словно бы вовсе не удивившись.
Этот неумеха, этот шут сделал вид, будто все знал!
Но я? Я понял? На улице шумел дождь, кипело море, в печной трубе завывал ветер — о да, оставшись с ней один, я стукнул кулаком по столу, так ясно стало мне все в одно мгновение! Целых двадцать лет я подтягивал смерть к тому дню, что наступит через час, и что-то во мне, сидящее глубоко-глубоко, тайно знало: я не смогу оставить этого ребенка. Я не мог бы умереть после полуночи, а между тем это все-таки должно произойти! Она бы пришла, а я бы опять ее отослал: тогда она сначала наведалась к ребенку, поскольку ей пришлось подчиниться моему знанию и моей вере. Значит, я сам навлек смерть на твою кроватку, сам убил тебя, моя маленькая Асунсьон? Ах, какие грубые, убогие слова для тонких, загадочных явлений!
Прощай, прощай! Может быть, там, снаружи, я встречу твою мысль, твое предчувствие. Ибо — видишь? — стрелка движется, и лампа, освещающая твое прелестное личико, скоро погаснет. Я держу твою маленькую холодную руку и жду. Скоро она придет ко мне, и, услышав ее: «Лучше договоримся сразу», — я только кивну и закрою глаза…