Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 98 из 174

Достижение власти? Да ещё посредством духа? А как же высшая из антитез – антитеза власти и духа, она-то куда подевалась? Но не будем топтаться на этом противоречии, не то запутаемся! Пока отмахнёмся, сказав себе, что, очевидно, эта антитеза гасится, теряет своё значение, когда к власти – политической власти – приходит дух. Нам нужно двигаться дальше. Кое-что в изложенном нами учении литератора цивилизации можно покритиковать, оно даже даёт повод для изумления редко встречающейся степенью зашоренности и фанатизма. Оно говорит о «насущной необходимости» и о манифесте. Но если насущно необходима, скажем, свобода, так манифест, пожалуй, крайне сомнительное для достижения этой цели средство. Ибо манифест, если обладает силой, способен разве что фантазировать, а освободить может только произведение искусства. Политический пророк, бесспорно, большой вольнодумец, первоклассный libre-penseur и esprit fort, это доказывает его презрительное отношение к национальному. Но вольные думы вроде тех, что с конца XIX столетия подготавливали для Европы самое трагическое и самое героическое зрелище земной истории, зрелище критического самораспинания, – нет, это не про него. Он подслушал, подсмотрел у них гротескность, эффектные жесты, как когда-то газетчик у Гейне – «лёгкость», но суровую героическую поэзию такой жизни не познал, а если и познал, то «преодолел». Благодаря чему? Да политике же! Нет, не свободу он лелеет. Какая польза, спросит он, от свободы? А равно от познания и формы! Его дело – решительность и (воспользуемся самым чудовищным из всех когда-либо придуманных оборотов, чрезмерная безвкусица которого стяжала бессмертие изобретшему его литератору цивилизации, политическому пророку) «решительная любовь к человеку». И именно решительностью, то есть намеренным самооглуплением и логическим фехтованием с зеркальными отражениями во имя прогресса объясняются его утверждения, к примеру, о тождестве или неразрывной связи литературы и политики, поскольку «человек», видите ли, есть предмет обеих, – софизм, столь очевидный и наглый, что наш критический задор гасится отвращением. Ибо мы не хотим наводить скуку на себя и читателя полемическими постулатами вроде тех, что «человек», которого имеет предметом политика, есть не что иное, как человек общественный в смысле и вкусе западных civilisation и civilization, что род «литературы» и словесности, имеющих этот общий с политикой предмет, есть не что иное, как социальный роман на манер тех же самых civilisation и civilization, провозглашаемый литератором цивилизации единственной литературой, а его дух и сущность – духом и сущностью искусства, художества вообще, и это в момент, когда Франция, набив себе оскомину дурновкусием tout est dit – и отнюдь не только в лице Ромена Роллана, – пытается настроиться на лучшее, древнее, сильное. «Le roman m’a toujours semblé une sorte de confession, – писал Шарль-Луи Филипп в 1905 году. – Il faut d’ailleurs qu’une œuvre soit l’expression de la vie de l’écrivain. <…> Pour moi, je conçois le roman, non comme le développement d’une idée, mais comme quelque chose d’animé, de vivant, de réel, comme une main qui bouge, des yeux qui regardent, comme le développement de tout un corps. Aussi le roman à thèse me paraît extraordinaire. Je trouve vraiment extraordinaire qu’on ose faire du roman un prétexte d’études sociales ou psychologiques…» Вот оно как, мы, немцы, должны видеть в «человеке» общественное животное, а в романе повод для социальной критики именно тогда, когда Франции это вконец обрыдло!

Искусство и политика! Искусство и манифест! Разве у нас не то же, что было в России 50–60-х годов, для которой «всё, что не политика, вздор или даже нелепость», которая, поскольку «Отцы и дети» не манифест, «с хохотом презрения» жгла фотографические карточки Тургенева? Изящнее прочих выразилась тогда одна дама. «Ни отцы, ни дети, – сказала она, – вот настоящее заглавие вашей повести, и вы сами нигилист». – «Не берусь возражать, – бормочет Тургенев, – быть может, эта дама и правду сказала». Нет, она сказала неправду, поскольку не нигилист тот, кто чтит жизнь, как Тургенев. Эстет – эстетом-то он, пожалуй, был, то есть человеком, скорее склонным «бранить себя», чем «бранить и ломать других», но он был ещё и великим любовником свободы! Развязно, невоспитанно? Курьёз в том, что на художественной территории свобода и благовоспитанность – совершенно одно и то же. Известно, что лично Тургенев был «sapadnik», западник и антиславянофил, верующий приверженец европейской культуры, как артист он любил французов, а духом вышел из Гёте и Шопенгауэра. И что же он сделал? Он в «Дворянском гнезде» придумал себе обезьяну, западника, ходячую пародию на собственную сущность, пустомелю такой пошлости, что этот Паншин выдаёт просвещенческие тирады вроде: «Все народы, в сущности, одинаковы; вводите только хорошие учреждения – и дело с концом!» – короче, болтуна, которого славянофилу Лаврецкому ничего не стоит «разбить на всех пунктах». Это почти непостижимо. Тургеневские принципы, фразы наподобие: «Личные мои наклонности тут ничего не значат», «Строго требовать от автора добросовестности», «Нужна правдивость, правдивость неумолимая в отношении к собственным ощущениям; нужна свобода, полная свобода воззрений и понятий; <…> и нигде так свобода не нужна, как в деле художества, поэзии: не даром даже на казённом языке художества зовутся «вольными», «свободными», – подобные фразы не в полной мере объясняют подобные эксцессы самовоспитания, когда любовь к правде захлёстывает, становясь персифляжем собственного идеала. Это уже не просто «impassibilité», это самобичевание, аскеза, это искусство как воля «бранить и ломать себя», это пример – скорее скромный и не вполне серьёзный – той этики самопалачества, которой мы, немцы, стали свидетелями лишь к концу века на куда более крупном, куда более трагически-страшном примере – философском, и какая-то там «решительность», любой политический волюнтаризм в произведении искусства по сравнению с этим – духовное сладострастие, только и всего.