Страница 88 из 174
И впрямь была. Но, во‐первых, она никуда не делась. Мне даже доводится слышать, что она как-то связана с объединением Германии, то есть с основанием империи, ибо малогерманская милитаристская империя, в конце концов, и есть форма, в которой свершилось объединение Германии. Мне доводится слышать, что никогда в истории народов литература не играла роли, подобной той, что немецкая литература играла целое столетие – начиная с 1750 года. Ведь если другие народы из соображений патриотизма, ради государственного прогресса создали, дескать, идеологическую литературу, если искусство и поэзия у них изначально служили политике, так что художественная ценность по сравнению с целью, пожалуй, отступала на второй план, то в Германии наука, литература, искусство существовали только и исключительно ради самих себя (по-французски это называется l’art pour l’art). Все силы, симпатии образованного слоя сосредоточились здесь. Литература, искусство и наука были хоть и национальны, но решительно не политичны, не преследуя никакой иной цели, кроме служения истине и красоте. Однако крайне необычно, что именно поскольку искусство немцев не «хотело» ничего иного, помимо честных свершений на своей ниве, его чистое пламя, по словам бюргера Фрайтага, прокалило мягкий нрав немцев, закалив его для крупных политических сражений… Так что же получается? Наша политически безвольная классическая литература, это искусство ради искусства, эгоистичное, не гражданственное в государственном и «гражданственное» лишь в каком-то совсем другом – прихлебательском – смысле, стало тем не менее политическим инструментом, послужило подготовке немецкого объединения? Значит, можно быть «эстетом» и всё же оказывать национально-политическое воздействие, причём тем более сильное, чем менее ты оглупел, превратившись в активиста-демократа, чем свободнее ты творишь – созидая форму и способствуя индивидуальному совершенствованию? Но ведь это крушение всех моральных устоев! И всё же те, от кого мне доводилось слышать нечто подобное, вполне могут сослаться на титана литературной эпохи просвещённости – Гёте, в разговоре с историком Люденом сперва хоть и сказавшего, что в искусстве и науке, перед которыми рушатся барьеры национальности, он обрёл крылья и с их помощью сумел взлететь над политическим убожеством Германии, но затем добавившего, что доставляемое ими утешение слабовато и не заменяет гордого сознания принадлежности к великому, сильному народу, вызывающему уважение и страх (он прямо так брутально и выразился – «страх»), и, заявив о своей вере в политическое будущее Германии, закончил словами: «А нам, отдельным людям, между тем остаётся лишь каждому по своим талантам, склонностям, положению преумножать, углублять просвещённость народа и через народ же распространять её во всех направлениях: как вниз, так и – предпочтительнее – наверх, чтобы народ не отстал от прочих, а, по крайней мере, здесь шёл впереди, чтобы дух не сник, а оставался свеж и бодр, чтобы он не оробел, не измельчал, не утратил способности к великим свершениям, когда забрезжит день славы». Последний оборот не лишён французского флёра, вызывающего чувство неловкости, но разве не создаётся впечатления, что Гёте считал великую эпоху просвещённости, где он царил, лишь подготовительной, что своим эстетским, политически квиетистским искусством он почти, нет, совершенно сознательно пролагал путь «дню славы», дню немецкого объединения и господства?