Страница 82 из 174
Повторяю, на мой взгляд, все позитивные аргументы в пользу равного избирательного права, едва начинают притязать на духовность и нравственность, рассыпаются. Я со своей стороны предлагаю вместо них следующее решение: там, где невозможно дать каждому своё, не остаётся ничего другого, как дать всем поровну. Это несправедливо, но доступно просто, а мы живём в эпоху, которой под стать не тщательнейшим образом продуманное право, а наиболее простое. Для меня нет никаких сомнений, что именно в таком дифференцированном народе с большими духовными расстояниями между людьми, как немецкий, мудро организованное избирательное право, устанавливающее различную цену голосам отдельных лиц, интересующееся заслугами, возрастом, уровнем образования и духовного развития, учитывающее наличие у избирателя сыновей, благодаря чему его участие в устройстве государства является не просто эгоистически-личным, но более дальновидным, – что такое выборное право было бы относительно справедливее равного, поскольку при всяком человеческом правовом устройстве справедливость бывает лишь относительная. Однако чем продуманнее, аристократичнее, остроумнее, изобретательнее в поисках справедливости будет такое ступенчатое выборное право, тем менее справедливым оно покажется массам, коим справедливостью всегда видится лишь самая простая, грубая, примитивная её разновидность, безо всякой там канители дающая всем поровну. То, что подобный вид справедливости в представлениях массы даже абсолютен, нравственно уполномочивает последнюю противиться любому аристократическому праву с такой страстью, что путь к осознанию несовершенства любого правового порядка перекрывается напрочь и указанная справедливость выходит победительницей. А сегодня политику можно делать, только опираясь на массу и её примитивно-антиаристократический правовой пафос. Все потуги духа, мудрости, острой проницательности в политических вопросах, которые мы видим у политических мыслителей, например у Адама Мюллера, чьи размышления на ниве науки о государстве, возможно, самое изящное, самое верное, что когда-либо было сказано на данную тему, – всё это, повторяю, на фоне фактической, не подверженной никаким влияниям, не знающей никакого удержу политической эволюции, по прямой ведущей к радикально-демократическому примитиву массовой справедливости, производит впечатление красивой, роскошной и бесплодной игры. Это нужно постулировать и признать с тем почтением, с каким подобает относиться к року. Однако именно из того факта, что духу, философии, самому рафинированному мышлению в политике совершенно очевидно делать больше нечего, сказать больше нечего, вытекает необходимость отделить духовную жизнь от политической, отпустить последнюю на все четыре роковые стороны, а первую приподнять повыше этого рока, до весёлой независимости. При таком положении дел нет ничего более бессмысленного и бессовестного, чем требование «политизации духа», как будто дух должен подналечь на политику потому, что политика на дух не способна и всё больше подвергается своего рода риторической люмпенизации. Но духовная жизнь – это и есть национальная жизнь, её-то и нужно отделить от политической – решение, которое, правда, консервативному политику может и должно показаться трудным или невозможным. И всё же ему не следует забывать, что национальная культура не только экстенсивно простирается дальше, чем государство, чем общественная, урегулированная правом жизнь (а в немецкой империи, включающей в себя далеко не только немецкое культурное пространство, так и есть); что она, безусловно, более интенсивна, более личностна, чем правовой порядок, а потому было бы неверно придавать последнему преувеличенную важность в деле устроения более высокой жизни, собственно жизни нации. Сколь мала сегодня духовная возможность полного растворения личности в государстве (именно поскольку государство всё более утрачивает свой метафизический характер, а политическая жизнь всё менее совпадает с религиозной), столь же мала способность правопорядка вбирать в себя и воспроизводить высокое личностное начало, национальную культуру. То, что государство, правопорядок на добрую (или просто бóльшую) часть дело интернациональной цивилизации, а не национальной культуры, – правда, с которой так трудно примириться консервативному политику и с которой ему тем не менее примириться придётся. Может, правы те, кто отрицает существование особой «немецкой» свободы? «Свобода, – говорит бюхнеров Дантон, и, надо думать, я цитирую эти слова не в последний раз, – свобода и продажная девка – самые космополитичные вещи под солнцем». Вероятно, требовать от свободы национальности действительно слишком. С другой стороны, существуют высказывания о свободе, доказывающие, что осознание неполитизируемости абсолюта не одна лишь немецкая прерогатива. «Изо всех миражей свобода самый призрачный, – писал Рёскин в своей книге 1849 года «The Seven Lamps of Architecture». – Во Вселенной её нет и быть не может. У звёзд её нет. У Земли её нет. А нам, людям, эта насмешка, эта видимость свободы даётся лишь как тягчайшее из наказаний». Эти слова мог бы сказать и Гёте, и Шопенгауэр, и даже Адальберт Штифтер, однако их сказал человек, родиной которого была страна, породившая политическую свободу. Наверное, политику не стоит подавать под слишком национальным соусом. Не тот материал, не стоит того…