Страница 77 из 174
На этом, собственно, можно бы и закончить. Но слишком легко достичь цели значит, по сути, её не достичь. Попробуем подступиться ещё разок.
Всякий, у кого не слишком подвешен язык, кто любит правду и придерживается пристойного пессимизма, невозмутимо признает извечную неустранимость противоречия между индивидуумом и обществом. Признает, что социальная жизнь есть и будет сфера естественной потребности, компромисса, неразрешимых антиномий, назовёт елейным обманом народов обетованную позитивистским просвещением гармонию индивидуальных и социальных интересов, достигаемую посредством неосуществимого разграничения «прав» одного и таких же «прав» остальных, иными словами, «свободу», «индивидуальное благоденствие» и «счастье». Это не повод опускать руки в практическом плане, однако вполне может послужить поводом для отказа духовно идти рука об руку с политическим просвещением. Его медоточивая женерозность, самодовольное прожектёрство оттолкнут вас не только потому, что вы считаете нереальным «счастье», гарантируемое таким просвещением, но потому, что оно и нежелательно вовсе, представляется вам недостойным человека, противокультурным и противодуховным, бездушным, жвачно-коровьим. Вы ведь знаете, что политика, то есть Просвещение, общественный договор, республика, продвижение к «наибольшему счастью для наибольшего числа людей» – не средство умиротворения общества; что такое умиротворение возможно лишь в пределах личности, не индивидуума, то есть только на душевных путях, не политических; что безрассудно даже желать религиозного освящения социальной жизни. Но именно к этому изначально склонен всякий позитивизм, и его склонность совершенно очевидна сегодня, когда под именем религии культуры, религии «духа» он переживает своё триумфальное рисорджименто, на деле оставшись тем, чем был, – моралью выгоды, только и всего.
Извне вопрос о человеке представляется двояким: метафизическим и социальным, нравственным и политическим, личностным и общественным. В действительности это один вопрос; и политике, то есть утилитаристскому просвещению и филантропии счастья, его не решить. Европейский Запад, риторическая демократия исповедуют противоположную веру, и Германия, которая до сих пор ей сопротивлялась, зная, что политический вопрос нельзя отделять от вопроса о человеке, что оба они решаются скорее через внутреннее, в человеческой душе, намерена перейти в эту веру, полагая, будто тем самым «политизируется», словно политика, на длительный срок не совместимая ни с одним государственным организмом, заслуживает своего названия. Ибо с принципами утилитаристского просвещения не совместим ни один государственный организм. Они имеют своим следствием то нездоровое кровообращение, когда сливаются анархия и диктатура, которого не желал Германии национальный, то есть антидемократический, правитель, сегодня, правда, напрочь вышедший из моды, – Бисмарк. Что анархия, что деспотия – вообще не государство; при деспотии безразлично, на что опирается «власть»: на штыки или, как в России Керенского, на «свободу», поддерживаемую скорее «железом и кровью»; и проводить водораздел здесь – одно из самых занятных свидетельств человеческой глупости.
Поскольку политика, общественная жизнь, повторим, – сфера естественных потребностей и компромисса, единственно разумным здесь будет умеренно-средний, чтобы не сказать средненький подход, политика средней линии. Радикализм допустим или необходим где угодно – в морали, в искусстве, но в политике он хулиганство. «Партия! Партия! Всем марш в партию!» – пел Гервег, если подобное можно назвать пением. К партии – однажды, по крайней мере, – примкнул и аполитичный Гёте, когда сказал Эккерману, что всякий разумный человек будет сторонником умеренного либерализма. В его устах это означало нечто вроде «умеренного консерватизма». Ибо Гёте, насколько мы его знаем, под «либерализмом» разумел не Просвещение, не индивидуализм равенства, не республику и «прогресс», не какую-то абстрактную этику прав и обязанностей человека и не тот идеал «свободной конкуренции», которому мы обязаны мировым господством экономического интереса. Нет, Гёте не верил в свободу и равенство. И, заявляя о своём либерализме, не провозглашал себя демократом. Мы надеемся, мы смеем думать, что дадим определение его «умеренному либерализму», определив наш собственный.