Страница 46 из 174
А теперь вдобавок ко всему поставьте себя на место человека, который очутился на осадном положении, в ситуации вынужденного национально-духовного самоутверждения не в августе 1914 года, как большинство, а долго жил в братской близости с духовностью весьма значительной и в наивном французском стиле агрессивной, которая, в свою очередь, с началом войны потому только моментально сумела объединить свои слово и чувство со словом и чувством мира, изрыгающего проклятия в адрес Германии, что никакое бушевание чужой ненависти не могло превзойти или хотя бы сравняться с её безудержным, бессердечным, убийственным негодованием на бытность и сущность, на исторический опыт и формы действительности собственной страны. С духовностью, давно уже с пронзительно нетерпеливой резкостью твердившей: либо признайте Германию (именно Германию!) моральным позорным пятном на свете, либо извольте отказаться от звания мыслящего человека. С духовностью, жаждавшей связать с именем Германской империи образ роскошного рекламного фасада, прикрывающего сплошь гниль, труху, брутальность и рабскую нищету. С духовностью, которая, окарикатуривая глубокую порядочность немецкой нелюбви к себе до свиного рыла, хотела талантливой сатирой выставить Германию последних сорока лет этакой second empire à la Оффенбах, канканирующей навстречу постыдному дебаклю. И всё по одной-единственной причине: Германия, дескать, не была демократией в возвышенно-западном духе «человечности»! И как же мне, из простой очевидности столь ожесточённо сопротивлявшемуся этой ошибочной доктрине, было не испытать чувство глубокого удовлетворения, когда она так смехотворно продемонстрировала свою ошибочность, когда Германия в непогоду показала себя всё-таки иначе, чем какая-нибудь червивая империя престижа в 1870 году! Избави меня бог от уверенности в своей правоте и непогрешимости! Того, кто в спорах не стыдится уверенности в своей правоте, кто не пытается поскорее замять в разговоре её несомненность, я презираю за грубость в человеческом и духовном смысле. Но на сей раз, единственный и важный раз, оказаться правым в сладость, мне нечего стыдиться, поскольку это не ласкающая самолюбие победа в диспуте, а потрясающее откровение правды, и речь не обо мне, а о великом, особом народном организме, существующем помимо меня.
Помимо меня. Покажите, где я хоть раз в минуту залихватского безрассудства, говоря о Германии, включил себя, сказал «мы» по примеру некоторых вездесущих персонажей, утроба которых только и издаёт требования обширных аннексий, поскольку не зря же «мы» «истекали кровью» – уличите меня хоть в одном таком «мы», и я готов ходить в бахвалах-шовинистах по гроб жизни. Никогда ещё индивидуалистическая дистанцированность «я» от целого не была в такой степени заветом порядочности, гордости и скромности, как сегодня, когда под национальным знаменем вспучивается личная важность и иное ничтожество может вообразить, что не так уж оно и ничтожно, поскольку вправе именоваться немецким ничтожеством. Ну почему я не швед и не люксембуржец, дабы документированно опровергнуть подозрение, будто мой «патриотизм» – попытка похмелиться на чужом пиру и прикрыть срам парадным национальным облачением. Нет, я тут, а Германия там! Моей чести её добродетель не прибавляет ни пяди. Я отде́лен и просто наблюдаю. Лучше быть нищим, чем одалживаться славой нации, в ней «растворяясь». С военным кличем раствориться в нации – неплохое средство забыть и заставить забыть собственную слабость. Заявляю, я решительно от него отказываюсь.