Страница 170 из 174
Примечательно: художническая воля судить жизнь и человеческую сущность под углом зрения чистого духа обладает меньшим дефицитом иронии, печали и умеренности, чем воля по своему вкусу политически их улучшать. То, что подобные улучшательские намерения вообще имеются, как правило, оказывается ошибкой наблюдателя. Почему бы не привести ещё один пример из собственной практики? Он просто ближе прочих, под рукой. Критика ново-немецкой средней школы в финальной части «Будденброков»: разве – крайне туманно, косвенно – не сводится она к требованию школьной реформы? Разумеется, это обвинение, но ни к чему особо не обязывающее, довольно-таки завуалированное и продиктованное природой того, кто имеет опыт личного знакомства с данным учреждением, через чей опыт оно показано, чьими глазами увидено. Там не всё ладно, но не столько в новонемецкой средней школе, которой, правда, тоже досталось, сколько у маленького принца упадка, у преступно музыкального Ганно Будденброка; это он не в ладах с жизнью, символом и упреждающим абрисом чего становится школа. Искусство – разве оно не всегда критика жизни, поданная через того или иного маленького Ганно? Другие, вроде однокашников Ганно, со всей очевидностью чувствуют себя в жизни, какова она есть, вполне вольготно, в своей стихии. А Ганно, сквозь призму опыта которого школа показана уродливой, издевательской, тупоумной, отвратительной, в общем-то, не намерен считать свой опыт и своё суждение применимыми ко всем, авторитетными для всех, понимая, что он впечатлительное исключение. В этом его гордость и умеренность, и в этом же, как мне кажется, гордость и умеренность художника в отношениях с жизнью. Использовать художественную критику жизни в целях мелиоративной пропаганды некорректно в принципе; ни школу, ни жизнь не устроить так, чтобы обострённая нравственная и эстетическая впечатлительность, чуткость и дух были здесь как дома. Если же тем не менее такая критика оказывает мелиоративное, то есть политическое воздействие на действительность, поскольку впечатлительное исключение, хоть политически и не авторитетное, всё-таки представляет собой совесть человечества и в каком-то высоком, нежном, эстетически-нравственном смысле против своей воли (именно против воли) является её страдающим предводителем (а потому подлинно художественная критика жизни принесла с собой улучшение, облагораживание, оздоровление нравственности и радость), так это нечто иное, это «вещь для себя», которая отнюдь не вправе порождать заманчивое желание считать искусство, коль скоро оно может иметь политические последствия, политическим инструментом, а из художника делать политика. Художничество, ошибочно понимающее свой особый, ироничный род предводительства, воспринимающее его непосредственно политически и принимающее соответственную осанку, непременно придёт к безапелляционности и моральной неуязвимости, нестерпимой позе добродетели, а в итоге кончит филистерствующей почтительностью и самозваным профессорством, за которыми не только лишь может последовать, но неминуемо последует художественный крах.