Страница 145 из 174
О вере
Долго уже я бьюсь над точным, исчерпывающим и окончательным определением литератора, эта книга тому свидетельство. Наконец я его ухватил и, не собираясь ревниво играть в прятки, понукаемый общественным инстинктом, спешу поделиться, изумлённый и ободрённый, как будет и читатель, его простотой.
Итак, литератор – это существо, которое всегда точно знает: «Сейчас мы должны…» – и потом тут же «можем». Остальное лишь комментарий. Сам литератор – это не «быть», литератор – это лишь «судить»: весёлая, завидная, как мне часто казалось, участь. Ибо тому, кто лишь судит, очень легко запрыгнуть в нужную лодку, успеть на пересадку, всегда встать плечом к плечу с самой передовой молодёжью. Однако, при всей «отсталости», можно быть больше, или, сменив словечко и переместив ударение, весить больше, чем иной, кто выносит суждения и марширует à la tête, просто поскольку такой человек чем-то является, а потому тяжелее, медленнее, менее проворен в беге сбочку и спереди, чем какое-нибудь ветреное ничтожество литераторской ориентации… Большим людям, тем, кто много значил, кому привязанности, солидный вес естества помешали неудержимо и бодро-радостно-правоверно занырнуть в новые суждения времени, было тяжело договориться, помириться с этим новым; лишний раз приведу в пример Гёте и растерянность, паралич, сковавшие его после нашествия революции и политики. Ещё один пример – Паскаль, чьё величие и сила обаяния объясняются как раз его противоречивым местоположением в межвременье, между Средневековьем и современностью, христианством и Просвещением, которым он, аналитик и верующий, принадлежал обеими ипостасями своего существа. Подобные скорби созидают дух, глубину, свободу и иронию, созидают личность. Она же – а на свете нет ничего более интересного, чем личность, – всегда продукт смешения и конфликта; эпохи, противоположности, противоречия сталкиваются здесь, становясь духом, жизнью, образом. Личность – это «быть», не «полагать», и, попробовав себя в «полагать», она заметит, что состоит из противоположностей и плохо приспособлена для пропаганды одного лишь нового, строго с точки зрения духа сообразного времени. В истории чередуются эпохи, когда преобладает индивидуалистская или, скажем, социальная мысль. Но только литераторы, чувствительно реагирующие на погоду, в зависимости от направления ветра провозглашают и требуют непременно либо того, либо другого, обрекая геенне погрешившего против духа времени. Однако глубинная природа художника и поэта (это по меньшей мере) навсегда сохранит за ним неотчуждаемое право на индивидуалистический этос; художник – непременный и прирождённый протестант, один на один со своим богом. Он вправе и непременно будет испытывать одиночество, «евангельскую свободу» даже в эпохи, когда социальное вяжет человека по рукам и ногам.
Итак, литератор, который как литератор есть ничто и которому остаётся лишь, легко шагая по жизни, судить да рядить, этот распространённый тип всегда в курсе того, что «сейчас нужно», а значит, и можно (ему можно), дабы не отстать от времени. Что же нужно сейчас? Верить. Во что? Правильный ответ – в веру! Ибо тут и впрямь своего рода l’art pour l’art, вера как жест и эстетизм, хотя эстетизмом, источником всякого бюргерского эстетизма, релятивизма, импрессионизма, всякой этической (сиречь политической) безответственности и порочности почитается как раз дурная противоположность веры – сомнение… Но, вновь произнеся слово «политический», это правящее слово эпохи, мы обозначаем также содержание и предмет новой, обновлённой, словно бы свежеподновлённой веры: это вера в политику, иными словами, в прогресс, в человечество, в его грядущее совершенство, в цель (счастье) как итог его развития, в то «самое прекрасное и такое радостное» состояние, к чему его стремит сверкающий путь, в царствие Божие, антиметафизическое, антирелигиозное, перенесённое с неба обманщиков-попов в земное будущее, в человеческое; короче говоря, вера в мораль, в ту демократическую мораль, о которой Ницше как-то с презрением сказал, что она изо всех сил рвётся к всеобщему счастью зеленеющего пастбища, то есть к безопасности, надёжности, довольству, лёгкой жизни и, наконец, «если всё будет хорошо», лелеет надежду избавиться от всякого рода пастырей, а также баранов, ведущих овец на заклание. Два наиболее энергично проповедуемых пункта учения – «равенство прав» и «сочувствие всему страдающему»; само же страдание почитается чем-то таким, что полагается просто-напросто устранить. «Что такие «идеи», – добавляет Ницше, – всё ещё могут быть современны, создаёт весьма скверное впечатление об этой самой современности». Что-что, всё ещё современны? Да не ещё, а опять! Философия, которая не верила в равенство прав и не собиралась устранять страдания, завернула подобные «идеи» лет двадцать назад; а сегодня они опять на марше – да с какими диктаторски-победительными ухватками! Да с какой тягой к террористической исключительности! Именуя себя не только единственной моралью и истиной, но просто-напросто единственным духом. Дух же, который, не желая разделять обязательную веру в политику и демократию, им сопротивляется, ненастоящий, предосудительный, порочно-пессимистичный… Порочный? С этим сильным словечком мы познакомились в молодости и в другой связи, а позже в одном важном письме Овербека к Трайчке прочли: «Оптимизм и пессимизм стары как мир, не новее и спор между ними, в чём я, в свою очередь, вижу аргумент в пользу пессимизма; оба могут быть в равной степени порочными, оба не раз доказывали свою плодотворность, и я, по меньшей мере, разделяю мнение о большей плодотворности пессимизма».