Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 122 из 174

Я рискнул заговорить об этом с политиком духа, литератором цивилизации – бестактно, как мне тут же стало понятно. Он пожал плечами, он знать ничего не хотел. Нет-нет, это всё никуда не годится. Крайне бестактно я продолжал настаивать. Я ходатайствовал за драму. Пытался пробудить у собеседника по меньшей мере исторический к ней интерес, добиться хоть констатационной оценки невиданного проникновения в душу Средневековья, чудеснейших, обогащающих дух открытий, связанных с ней. Нет. «Но всё же это должно иметь право на жизнь!» – воскликнул я чуть не в отчаянии. Литератор помолчал. Возможно, на мгновение придя в ужас от своей великой добродетели. И чуть мягче ответил: «Возможно. Но есть кое-что поважнее…» Кое-что поважнее! Я не знаю ничего поважнее, не знаю, что может быть поважнее высокого и прекрасного, пусть для прогресса и прусского избирательного права оно напрямую и невыгодно. А даже если не просто невыгодно, а косвенно препятствует прогрессу и совершенствованию прусского избирательного права – разве и тогда художник вправе по-политически жёстко отгораживаться от высокого и прекрасного? Рихард Демель, которого, несомненно, штудировали молодые французские лирики, тоже прочёл в ту пору драму Клоделя. Он писал переводчику: «Тут умолкает всезнайство духа, тут, затаив дыхание, взирает душа». Но какое дело литератору цивилизации до души? «Есть кое-что поважнее». Например, «дух». Или демократический прогресс и то, что ему способствует. А что не способствует, вроде сочинения, где, правда, всё же были произнесены скандальные слова: «Каждому то, что ему причитается, в этом и справедливость», – то не opportune и, стало быть, запрещено. Понимает ли теперь читатель, что значит «противиться злу»? И преувеличил ли я, назвав политика духа сеющим ужас якобинцем?

* * *

Я счастлив, что связи вещей сами дают мне возможность поговорить об одном ярком переживании нашего военного времени, которым очень хочется поделиться; и было бы неверно с моей стороны удивляться подобному стечению обстоятельств, поскольку это произведение не произвело бы на меня такого впечатления, будь оно менее глубоко, менее тесно связано с теми духовными взаимодействиями, в коих я пытаюсь разобраться. Итак, произведение искусства, опять чужое, но не французско-католической чувствительности, а немецкое – пока ещё немецкое (ибо есть в нём что-то поздне-, запоздало-немецкое, оно всматривается в торжествующе-новое с духовной печалью, хотя в нём нет недостатка в художественных энергиях). «Благовещение» было на безрыбье, теперь я это понимаю. Здесь то же самое по-немецки, и потому возможен несравненно более интимный, непосредственный отклик…

Я слушал музыкальную легенду Ганса Пфицнера «Палестрина» трижды, и это хрупкое, отважное произведение примечательно быстро и легко стало моей собственностью, родным имуществом. Это сочинение, нечто осознанно последнее в шопенгауэровско-вагнеровском романтическом пространстве, его дюреровско-фаустовские главные особенности, метафизический настрой, этос «креста, смерти и склепа», сочетание музыки, пессимизма и юмора – всё относится прямо «к делу», делу этой книги; его появление именно сегодня одарило меня утешением и благодеянием безоговорочного сочувствия; оно отвечает моим глубинным представлениям о гуманности, настраивает на позитивный лад, избавляет от необходимости полемизировать и даёт моему чувству нечто такое, на что я с благодарностью могу надёжно опереться в ожидании, пока чувство это, возвратив свой облик, исцелится и упокоится, и с высоты чего отвратительное видится бессущностной призрачностью…

Могла ли музыкальная поэма Пфицнера сказать мне что-то новое? Едва ли. Но много близкого, родного, что услышать, снова понять я, видимо, испытывал мучительную потребность; невероятное воздействие, которое она оказала на меня сразу, во время первого же утреннего исполнения перед сонмом знатоков, к числу коих я вовсе не принадлежу, стремительность, с какой я впитал её, можно объяснить лишь невероятным напряжением готовности и восприимчивости, порождённым во мне временем, тем враждебным, что есть во времени. Я, боже упаси, не намерен ничего анализировать, не только потому, что мне в принципе ненавистен смертоносный эффект критического слова, но прежде всего потому, что расчленение означает разделение, поочередность рассмотрения, что-то вроде отъятия духовного от художественного, чем я опасаюсь оскорбить целое. Конечно же, тут единство и ещё раз единство. Но искусство сильно в себе и для себя и покоряет даже того, кого перекорёжило бы от духовной воли, которой оно служит, коли бы он её понял. Благодаря таланту изделие печально отвернувшейся от времени, даже несовместимой с ним духовности может обрести силу, радость, одержать победу над умами тысяч людей. При этом, правда (и, пожалуй, даже с согласия художника), за талант, искусство, чисто стилевое оформление принимают нечто совершенно (или ещё и) иное, душевно куда более спонтанное. Эти архаические квинты и кварты, органные звуки и плагальные обороты – неужели всего лишь мимикрия и историческая атмосфера? Неужели не душевная склонность, духовный лад, в которых, боюсь, придётся признать полную противоположность их политически добродетельным аналогам? Но мы снимаем вопрос. Побеждает талант. Будем восхищаться талантом!