Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 111 из 174

О добродетели

Якобинцы заявили, что на повестке дня добродетель.

Дантон у Бюхнера

Желчный и склонный к категоричности Пекюше объявил себя санкюлотом и даже робеспьеристом.

Флобер, «Бувар и Пекюше»

Размышления о противоположности какому-либо предмету – тоже способ порассуждать о нём, более того, способ этот отлично служит предметному пониманию сути. А потому я открываю эту главу размышлениями о старой, немецкой – ну́жды момента понуждают меня добавить: к тому же ещё и немецкой – книге, которая, право, весьма беспечно обошлась без добродетели, как я её понимаю и как её сегодня вообще нужно понимать, то есть без политической добродетели. Она не только знать о ней не хочет (это-то ещё не безволие), но и впрямь ничего не знает, являя тем самым прямо-таки ошеломительную сегодня степень политической невинности и порочности; я имею в виду «Бездельника», чудесно высокую, свободную, прелестно вымечтанную повесть Йозефа фон Эйхендорфа, которую мы все читали в юности и после которой в душе неумолчно звучала нежная струна и раздавался колокольный звон.

«Из жизни одного бездельника»… Помните? Не желаете освежить милое воспоминание, именно сегодня, наперекор всему перечитав невесомую, звонкую историю, которая, когда мы читали её прежде, была, может, лишь задрипанной книжонкой с загнутыми уголками страниц, а со временем превратилась в изысканнейший фолиант: нарядный переплёт, ясные, крупные немецкие литеры, прекрасная плотная бумага, а вдобавок ко всему иллюстрации гениального, диковинно анахроничного маленького господина, носящего романтически-дополитическое имя Преториус? Именно в таком виде она была переиздана недавно, в разгар войны, и этот факт, этот библиофильский почёт, оказанный старому «Бездельнику» именно сейчас, пожалуй, является знамением времени, так что сочинению, которое читатель держит в руках, не лишне обстоятельно в нём разобраться.

Вероятно, нет смысла пересказывать фабулу? Называть её непритязательной – уже много. Это чисто ироническая забава, и сам автор подсмеивается над ней, ближе к финалу вкладывая в уста одного из персонажей слова: «Итак, в заключение, как, разумеется, подобает приличному роману, разоблачение, раскаяние, примирение, все мы, к полному своему удовольствию, воссоединились, и послезавтра свадьба!» Но роман-то как раз менее всего «приличный», в нём нет никакой свинцовой солидности, никакого психологического тщеславия, никакой общественно-критической воли и интеллектуальной строгости; лишь сновидение, музыка, беспечность, щемящий звук почтового рожка, тоска по дали, по дому, одинокая ракета в ночном саду, бездумное блаженство, так что от поэтической ворожбы и кутерьмы звенит в ушах и шумит в голове. А ещё народные танцы в воскресных нарядах, бродячие шарманки, увиденная немецко-романтическим взором художественная Италия, весёлое катание на лодке по живописным окрестностям, вечернее солнце золотит леса и долы, берега полнятся эхом охотничьих рожков, гуляки-студенты поют и «утру горячий шлют привет», здоровье, свежесть, простота, ухаживания, улыбка, чудачества, глубинная радость жизни и постоянная готовность к песне, к чистейшему, сладчайшему, прекраснейшему пению… И звучащие мелодии, рассыпанные повсюду, будто ничего особенного в этом нет, – не из тех, с которыми волей-неволей приходится мириться, а жемчужины немецкой лирики, знаменитейшие, родные и близкие нашему слуху и сердцу; но здесь они на своём месте, пока безо всякой патины славы, ещё не вошедшие в песенную сокровищницу молодёжи и народа, свежие, первозданные, с иголочки: «В лесу ли я блуждаю», «Кто вдаль уходит из дому» с финальным «Шлю Германии свой привет!», или «Стоят на страже выси гор», или волшебная строфа о переодетой бродячим художником женщине, что тёплой летней ночью поёт на балконе под переборы цитры; как и все остальные песни, эта тоже музыкально подготовлена прозаическим способом: «С виноградников нет-нет да доносилась песня виноградаря, в неё порой вторгались далёкие зарницы, и всё кругом трепетало и шелестело в сиянии луны»; или вот это, правда, уже не народное, а non plus ultra, пленительнейшая квинтэссенция романтизма:

Смолкли голоса людей, Мир стихает необъятный И о тайне, сердцу внятной, Шепчет шорохом ветвей, Дней минувших вереницы, Словно отблески зарницы, Вспыхнули в груди моей[3].

Бездельник же, обращаясь уже непосредственно к нему, – сын мельника, ругательное его прозвище оттого, что дома он ни на что не годен, кроме как нежиться на солнце да играть на скрипке, и отец с досады посылает его в странствия, чтобы он где-нибудь добыл себе на пропитание. «Ну что ж, – говорит юноша, – коли уж я бездельник, так и быть, пойду по белу свету искать счастья». И вот все его знакомцы и приятели, «как вчера и позавчера, как изо дня в день», бредут на работу, копают и пашут, а он, с «вечным воскресеньем» в душе, идёт со своей скрипкой из села в привольный мир и свежеиспечённой песенкой «Кому Бог милость посылает» привлекает – что вполне объяснимо – внимание двух дам, обгоняющих его по сельской дороге в «роскошной карете». Они сажают его на запятки и берут с собой в Вену, которую он, недолго думая, называет целью своего путешествия. И начинается волшебный хоровод немецко-итальянских приключений, бесхребетная история любви к прекрасной знатной госпоже, которая запутывается в оперной интриге, чтобы завершиться ко всеобщему детскому удовольствию, и в которой так искренне-безответственно раскрывается характер того, кто её проживает и рассказывает.