Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 107 из 174

Меня не особо привлекает роль поставщика апологий политическим предводителям Германии, да и не по чину. Однако же думается, что и в этом пункте отношения со справедливостью у меня теплее, нежели у тех, чей боевой политический клич из неё состоит. В то, что наши предводители и господа по-человечески проигрывают предводителям и господам враждебных народов, я не верю именно потому, что, как показало чудовищное положение, в котором Германия оказалась к лету 1914 года, весьма и весьма проигрывают политически. Что это в самом деле так, с моей точки зрения, вероятно априори, ведь в конечном счёте народ имеет тех предводителей, коих «заслуживает», которых обычно выдвигает, и как бы эти военные годы ни «политизировали» немецкий народ, до 1914-го он считался народом, к политике не слишком расположенным, и не особенно против этого возражал. Мне думается, предводителей можно назвать представителями; браня их, в сущности, бранишь самого себя; и, наверное, поэтому лучше уж сразу бранить себя. А выбранив, привести в своё оправдание кошмарную запутанность внешнеполитической задачи, перед которой вдобавок ко всему, при всей нескладности, ты, сделавшись империей, оказался поставлен, именно в силу этого почувствовать внутреннюю необходимость руководствоваться своим прирождённым чутьём на дельность и результативность – прежде всего в вопросах предводительства – и подумать о лучших, более надёжных способах отбора кандидатов на государственные посты. Это было бы хорошо и правильно. Но обвинения, изгнание в пустыню, политиканствующие свары с «ответственными лицами», романское улично-политическое критиканство в духе «Piove? Abbasso il governo!» вызывают у меня отвращение. Возможно, предводители Германии вели имперское хозяйство крайне неумело, возможно, при общении с чужеземцами им решительно не хватало такта, они говорили неудачные слова, делали неудачные жесты и, прежде всего, создавали роковое впечатление, будто Германия ожирела, отрусливела и, едва завидев союз сильных противников, ни за что не вступит в войну, – так говорят, и, пожалуй, это верно. Но в главном, существенном, задавая направление и цель, они вели Германию туда, куда она хотела, а именно по имперскому пути, который, поскольку его указывал не новый Бисмарк, не Бисмарк в квадрате (а может, даже и тогда), не мог не окончиться столкновением с обладателями «более древних прав». Было бы глупо заблуждаться по вопросу о мере агрессивности, присущей воле нации, желающей, чтобы её вели таким путём. Отрицать эту агрессивность не стоит; не стоит делать вид, будто немецкий народ не желал ничего иного, как только в мирной тесноте добывать свой уголь, но не пристало также и писать то, что мне довелось читать (дословно): господствующим настроением этого немецкого народа в начале войны был, дескать, «ужас перед предстоящим кошмаром». Мы-то видели другое. События после трагедии в Эхтердингене послужили явным знаком. А невыразимый подъём лета 1914 года стал подъёмом веры, безграничной готовности… Крайняя нужда? О да, она действительно была пафосом момента. Но, как мы уже дали понять господину Роллану, нужда – это не сухая nécessité и не отчаянный авантюризм, это высокое название творческого аффекта, в котором оборонительная составляющая теснейшим образом переплетена с наступательной. Так не поднимается народ, желающий мира любой ценой, народ, который вероломные «господа» подстрекают к попранию права и злодействам; так не тянется миллионами его молодёжь к оружию ещё до призыва. Мировой народ духа, накопивший безмерную телесную мощь, отпил большой глоток из источника честолюбия, захотел сделаться мировым народом реальности, к чему призвал его Господь, и, если потребуется (а очевидно, потребовалось), силовым рывком. Разве Испании, Франции, Англии не выпадал час славы и господства? Когда грянула война, Германия пылко уверовала, что пробил её час испытания и величия. И лжёт тот, кто сегодня этого не признаёт, бормоча что-то про «ужас перед предстоящим кошмаром». Немецкий народ, настроенный вполне героически, готовый взять вину на себя и не склонный к моралистическому лицемерию, не заскулил по поводу того, что сделали с ним радикально-беспощадные враги самой его жизни, но и не усомнился в своём чрезвычайном праве на революционные средства, одобрив их применение, более чем одобрив. Он одобрил ввод войск в Бельгию, ничем не возразив, кроме слов канцлера о совершающемся беззаконии. Одобрил уничтожение надменного символа английского морского владычества и всё ещё комфортабельной цивилизации, гигантского прогулочного лайнера «Лузитания», и воспротивился наполнившим мир истошным воплям гуманистичного лицемерия о помощи. Неограниченную же подводную войну он не просто одобрил, а громко потребовал и вплоть до неподчинения прекословил предводителям государства, медлившим с её началом. Где кончается бравый немецкий народ, а где начинаются его заслуживающие отвращения «господа», решать не нам, скорее, демократическому правоверию врагов, их политической расторопности, для которой «народ», разумеется, всегда будет «хорошим». И чем бы ни кончилась война, мы готовы взять немецкую долю «вины» за неё на себя (каждый из нас, за исключением, пожалуй, горстки пацифистов и литературных святых) и не собираемся делать козлов отпущения из каких-то случайно подвернувшихся функционеров.