Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 103 из 174

Однако согласимся с его предпосылками. Скажем: «Credo quia absurdum» – и признаем догмат о духовной солидарности людей духа. Как же у политического пророка обстоит тогда дело с конечными выводами и доводами? Выводами и доводами, касающимися организации духа с целью достижения власти? Скверно, ох скверно! Тут недалеко до антитезы власти и духа; но если мы ловим политика на слове, то не для того, чтобы уличить его во внешне логичном, мнимом противоречии. Разве ему неизвестно, что «дух», едва дорвётся до власти, деградирует? Деградирует тем стремительнее и основательнее, чем больше власти урвёт? И не нужно глубоко погружаться в историю! Вполне достаточно припомнить судьбу того духа, который столь очевидно, столь явно имеет в виду политик, говоря о «духе», – судьбу Просвещения. Чего хочет всякое Просвещение, что старое, что новое, что наиновейшее? Ну разумеется, счастья! Знаменитого «наибольшего счастья для наибольшего числа людей». Тут социальный эвдемонизм, мораль пользы, учение об «истинной выгоде» человека. Больше-то ничего. Но что такое счастье? Этого не знает никто, никто не в состоянии дать определение счастью, которое приняли бы все. Счастье есть нечто в высшей степени относительное и личное; оно «в тебе» есть или же его в тебе нет, но что оно может поступить извне, сомнительно. Весьма сомнительно, что социальные условия могут способствовать или препятствовать приходу счастья, что социальный прогресс увеличил на земле его сумму. Разве в гетто не было счастья? Убеждён, какое-то было. А разве в ссыльной Сибири его нет? Я всегда считал «мёртвый дом» формой жизни, право, формой жизни в том смысле, в каком европейский исправительный дом, да и казарма ею не являются; сам Достоевский, несомненно, воспринимал его именно так, ибо ни когда он мирился с этой формой жизни, ни позже у него не вырвалось ни единого слова жалобы или недовольства; если ему потом говорили о «страданиях», он раздражался. «Какие страдания!» – резко обрывал он и принимался шутить о совершенно посторонних вещах; об этом рассказывает Страхов… Повторяю, форма жизни, а всякая хоть как-то возможная для человека форма жизни в конце концов есть нечто приемлемое, её наполняет жизнь – в своём смешении и относительности мук и довольства, радостей и терзаний… Безусловно верно, что уже одна такая мысль есть роскошь, создаваемая исключительно социальным благоденствием; что, дабы в человеке появились силы и желание думать подобным образом, утробу должен заполнить горячий завтрак. Но разве мы не оскорбим человечество, заявив, будто не только голодающая его часть, а огромное большинство всех людей под «счастьем» понимает наесться и напиться, или, выражаясь вежливее и научнее, «максимальное пользование экономическими благами»? Оскорбим, вне всяких сомнений. Однако отсюда следует, что любая просвещенческая мораль, любое учение об «истинной выгоде» человека, даже если оно изначально крайне духовно и сперва считает истинно полезной для человека «жизнь в Боге», придя к власти, овладев умонастроениями толпы, непременно в той же мере деградирует, то есть материализуется, индустриализуется и раздухотворяется, и что, с другой стороны, непременно будут возрастать ненасытность, недовольство, глупость и безрелигиозность человеческих масс, её восхваляющих. Да, безрелигиозность. Либерализм ошибается, полагая, что способен отделить религию от политики: в долгосрочной перспективе политика внутренняя, то есть социальная, без религии невозможна. Ибо человек устроен так, что, утратив метафизическую религию, переносит религиозное в социальное, социальную жизнь возвышает до религиозного таинства, а это приводит либо к несовместимому с культурой социальному нытью, либо, поскольку социальный антагонизм неустраним и обетованное счастье никак не наступает, к отчаянию и увековечению распрей за кусок пожирнее. Религиозность отлично сочетается с социальной совестью, с потребностью в социальной чистоплотности. Но начинается религиозность только в тот момент, когда заканчивается переоценка социальной жизни, иными словами, с осознанием, что умиротворение следует искать где угодно, только не в социальной сфере; там же, где такая переоценка господствует в умах и дело доходит до непременного апофеоза социальной жизни, с религиозностью покончено, она улетучивается, оставляя после себя лишь отчаянную распрю.

Таков удел всякого антиметафизического просвещения, оно может быть сколь угодно «духовно» вначале, но, получив «власть», завоевав посредственность, катится вниз, к монизму и ещё куда похуже. Ибо «quand la populace se mêle de raiso

er, tout est perdu». Это Вольтер, господа демократы! До тех пор, пока мне не покажут сущностную разницу между духом «решительной любви к человеку» и духом утилитаристской просвещенческой морали (а последнему уже и не нужно кричать про власть, он слишком продвинулся в этом направлении – к власти и к «демократизации»), я, ей-богу, просто отказываюсь что-либо понимать; поражаюсь лишь, как можно было сегодня осмелиться провозгласить этот дух Духом и именно от его имени прокламировать солидарность всех его носителей.

«Счастье» – химера. Гармонии между интересами индивидуума и сообщества никогда не будет, как и равного распределения благ, и человеку не объяснишь, почему одни всегда должны быть господами, а другие холопами. Но принцип демократического Просвещения, взойдя на престол, не потерпит никаких ограничений своему господству. Если он испугается своих последствий, ему придётся отказаться от самого себя. Даже построив царство индивидуалистического массового социализма, он взбунтуется против гнёта и принуждения, которые даже тогда – именно тогда – придётся терпеть каждому отдельному человеку, и дойдёт до анархизма, до «автономного, не связанного ни с какой традицией индивидуума»; с принципом Просвещения долго не уживётся ни один государственный организм, и логическое его соблюдение приведёт к уничтожению условий для всякой культурной жизни.