Без права на ошибку. Спасти свою дочь

Глава 39. Настя

Кажется, я сейчас сгорю со стыда.

Родители смотрят на меня исподлобья и не скрывают своего возмущения, по их взглядам видно, мне не будет ни малейшей пощады. Даже присутствие Димы не спасет.

Смотрю на Ланского с нескрываемым ужасом, только он в силах хоть как-то сейчас все разрешить. Я едва не молю его спасти меня от неминуемой участи быть растерзанной сотнями вопросов, на которые будут требовать ответы.

Но и сказать жесткое «нет» родителям я тоже не могу.

Как бы ни было, но они мне помогают с Тимошей, я буду просить их помочь мне с Викулей. Без их помощи не обойтись.

Но признаваться родителям в суррогатном материнстве и в причинах, по которым я на это пошла, нельзя ни при каких обстоятельствах.

Они не переживут.

— Настя! Почему на тебя подали в суд? – спрашивает отец.

По одному его тону понятно, мне не будет пощады. Суровый взгляд проницательных серых глаз смотрит прямо в душу и обещает скорую расправу. Отец дико зол.

Мой папа любит меня, я это знаю, он хороший человек, но очень сложный, и я даже не представляю, какие слова нужно сейчас сказать, чтобы его успокоить.

Папа далеко не дурак.

— Дочка, на кого ты оставишь детей? – всхлипывает мама, прижимая руки к груди.

Она, как всегда, все принимает слишком близко к сердцу и уже успела надумать на несколько лет вперед.

— У тебя двое их, – напоминает, словно я вдруг об этом забыла. – Двое! И оба от разных мужчин, – снова всхлип. – Ни один ребенок своего отца не знает, растут как сорная трава, ты постоянно на работе, – перечисляет свои основные претензии. Я уже привыкла и не реагирую даже, каждый раз одно и тоже.

— Это потому, что дети нагуляны! – добавляет недовольно отец.

— Не так мы воспитывали тебя, дочка, – мама снова всхлипывает. – Ой, не так, – качает головой.

Отец не скрывает своего осуждения и недовольства, мама снова начинает свою излюбленную тему, а я стою и мечтаю уже не со стыда сгореть, а провалиться сквозь землю. Чтобы никто из них меня не нашел.

Понимаю, родители хотели для меня другой жизни. Они мечтали, чтобы я вышла замуж, родила двоих детей, чтобы жила с мужем вне зависимости от его похождений, увлечений на стороне и, возможно, даже пристрастию к алкоголю. Чтобы у меня все было «как у людей».

Стерпится, слюбится.. Еще бы, блин, сказали «бьет, значит любит»!

В общем, у меня и родителей совершенно разные взгляды на жизнь.

— Стоп! – первым не выдерживает Дима. – Вы вообще себя слышите? – он явно удивлен поведением моих родителей. – Эгоисты! Ваша дочь в беде, а вы вместо помощи только сильнее ее топите, – смотрит недружелюбно. Я прямо кожей ощущаю, как от него исходит сила и мощь.

Удивительно, но чувствовать его поддержку просто невероятно! Я даже не могла подумать, насколько важно осознавать, что ты не одна.

Я привыкла постоянно держать на себе все. Решать проблемы, обеспечивать всем необходимым не только себя, но и родителей, они ведь уже не могут много работать, зато с Тимошей помогают, и я очень благодарна им. А сейчас, когда оказалась в практически безвыходном положении, выясняется, что я еще и виновата во всех своих бедах..

Да, я виновата! Но дети-то нет.

Сейчас, пройдя через все трудности и преодолев преграды, я понимаю, если бы у меня заранее спросили, согласна ли на все это, то я б согласилась. Потому, что материнскую любовь ничего не заменит, потому, что любовь ребенка к матери тоже.

Увидев однажды Тимошу, обняв Вику, я поняла ясно и точно, никого из своих детей не предам!

— Сам-то кто такой? – рычит отец. – Прооперировал. Спасибо. Свободен!

— Папа! – вспыхиваю. Меня всю трясет.

— А ты помолчи! – грозно говорит отец. – С тобой я поговорю позже!

— Настенька, иди, займись Викой, – Ланской обращается ко мне ласковым тоном. Его голос ласкает слух. – Она проснулась.

— Дим, – шепчу. Я не хочу оставлять его наедине со своими родителями, они ж растерзают.

— Иди, – произносит более настойчиво. – За меня не бойся, – заверяет. – Я справлюсь.

— Угу, – киваю.

Дима собственническим жестом бережно приподнимает мое лицо за подбородок, касается моих губ своими и отпускает. В голове полнейший раздрай.

— Общение на повышенных тонах в палате недопустимо, – обращается к моим родителям холодным профессиональным тоном. – Прошу, – показывает на выход. – Поговорим у меня.

— Не буду я с тобой ни о чем разговаривать! – жестко отрезает отец. – Нашелся мне командир.

У меня складывается впечатление, будто он намеренно нарывается на скандал. Проверяет на прочность нервы Димы и даже не догадывается, какой сильный вред способен сейчас причинить.

Вместо общения с моими родителями Дима должен отдохнуть и снова отправиться в операционную, ведь при обрушении подъезда пострадал явно не только Тимоша. Другие дети тоже своей очереди на операцию ждут.

Такое впечатление, словно родители этого не понимают.

— Папа, – обреченно закатываю глаза. – Ну как ты так можешь? – вздыхаю. Мне дико стыдно, только на этот раз уже не за себя.

— Я останусь у дочери! – заявляет мама.

— Ваша дочь находится в хирургическом отделении на абсолютно законных условиях, – Дима чеканит каждое слово. – Вы здесь посторонние. Посторонним нахождение в отделении запрещено.

Отец открывает рот, чтобы возразить, но ему не позволяет сказать ни единого слова моя мама. Она хватает папу за руку, шикает на него и ведет в сторону выхода.

— Идем, – тянет его за собой. Удивительно, но отец подчиняется.

Мама выводит его из палаты, я выдыхаю.

— Прости! – с виноватым взглядом обращаюсь к Ланскому. – Они хорошие у меня. Честно.

— Вижу, – Дима горько ухмыляется.

Мне дико неудобно за всю ситуацию, и как исправить ее, я не знаю. Хоть сама иди и все объясняй.

— Пожалуйста, ничего не говори про Вику, – прошу. – Правда разобьет родителям сердце, а у мамы давление, она не переживет.

Дима подходит ко мне вплотную, берет за руки, смотрит прямо. А на глубине его глаз я вижу настоящие эмоции и замираю. Колени слабеют.

— Не переживай, – произносит ласково. От его голоса в груди становится тесно, ком в горле мешает дышать. – Мы со всем справимся, – обещает. – Я тебя в обиду не дам.

Глаза в глаза, единство душ. Я понимаю, что после этого разговора моя жизнь никогда не будет прежней. Ланской – шикарный мужчина, и раз он сказал, то можно верить ему.

Приподнимаюсь на носочки, практически касаюсь его губ своими, замираю.

— Спасибо, – шепчу.