Страница 8 из 86
— Когда я говорил и не делал? Ну? Кто вспомнит?
Тишина. Никто не вспомнил.
— Вот, — сказал я. — Будет вам школа. А сейчас хватит о делах, потому что у меня для вас кое-что есть и если кто-нибудь из вас после этого сможет встать из-за стола — я удивлюсь.
Я кивнул Варе.
Она распахнула дверь кухни, и Степан с Фролом вынесли торт.
Они несли его на широкой доске, бережно и медленно. Свет от свечей падал на него так, что казалось — в зал внесли кусок солнца.
Три высоких коржа, пропитанных нежнейшим ванильным кремом. Белоснежная шуба крема по бокам и сверху. Поверх этой белизны — тонкая золотая паутина из карамельных нитей, которые ловили свет свечей и мерцали, переливались, играли, как живое золото. А между карамельными нитями — россыпь ягод: крупная алая клюква, тёмная брусника, тонкие дольки янтарного сушёного яблока. Красное на белом, золотое сверху — как корона.
Торт пах ванилью, мёдом и домом. Этот запах расползся по залу раньше, чем торт доехал до стола, и зал замолчал.
Все детишки сидели с открытыми ртами и смотрели на эту штуку. Ванька забыл закрыть рот. Федька, которого, казалось, ничем на свете нельзя удивить, вцепился пальцами в край стола и смотрел на торт так, будто увидел чудо. Мелкий, который обычно хватал всё без разбора, сидел неподвижно и даже дышать, кажется, перестал.
— Это… — прошептал кто-то. — Это нам?
— Вам, — сказал я. — Каждому по куску. Никто не уйдёт без своего.
Гришка стоял рядом с тортом и светился от гордости. Он охранял этот торт с утра и сейчас, когда тридцать пар глаз смотрели на его торт — он чувствовал себя причастным к волшебству.
Я взял нож и начал резать.
Лезвие вошло в бисквит мягко, без сопротивления. Крем разошёлся белой волной. Карамельные нити хрустнули, как первый ледок на луже. Первый кусок лёг на деревянное блюдце.
Официанты понесли их по столам. Первый — мелкой с косичками, потому что она смотрела на торт так, что у меня самого что-то сжалось внутри.
Она взяла кусок обеими руками, откусила, и сделала такое лицо, что я невольно улыбнулся
Когда к торту приступили, случилось то, чего я не видел ни на одном банкете или закрытом ужине для бояр и купцов. Пацаны, которые полчаса назад ели мясо так, будто их неделю не кормили, — ели торт медленно. Откусывали маленькие кусочки и жевали с закрытыми глазами. Они смаковали каждый укус настоящего чуда для них.
Федька откусил, замер, открыл глаза и посмотрел на меня.
— Александр, — сказал он тихим и растерянным голосом. — Это самое вкусное, что я ел в жизни. Вообще самое вкусное. Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно, — сказал я. — Ешь давай, пока Гришка твою порцию не утащил.
— Я при исполнении, — строго сказал Гриша, дожёвывая свой кусок. — Мне таскать некогда.
Их глаза становились ярче. Улыбки — мягче. Даже движения замедлились, стали плавнее, спокойнее, будто внутри у каждого из них зажёгся маленький тёплый огонёк и согревал изнутри.
Они получили неизгладимое светлое впечатление на всю жизнь.
Когда-нибудь они расскажут об этом своим детям — однажды, когда я был маленьким, рыжий повар из Слободки устроил нам праздник и испёк такой торт, что я до сих пор помню его вкус. Дети, конечно, не поверят, и тогда они скажут — нет, правда, ты не понимаешь, это было как волшебство.
И будут правы.
* * *
Расходились долго и шумно.
Сытые, раздутые, сонные детишки вываливались из дверей трактира и брели по вечерней Слободке, таща за руки мелких братьев и сестёр. Каждому я завернул домой мяса и лепешек, чтобы угостили родителей.
В трактире уже хозяйничали слободские люди, которых Варя наняла на уборку. Гремела посуда, журчала вода. Через час зал будет сиять, как будто ничего не было.
Но ведь было. Ещё как было.
Я вернулся внутрь и сел за чистый стол, за которым уже сидели мои. Матвей, Макар, Тимка, Варя. Гришка, само собой — на своём табурете, с блюдцем, на котором лежал последний кусок торта. Он его заначил с хозяйственной предусмотрительностью и теперь доедал маленькими кусочками, растягивая удовольствие.
Мы молчали, потому что и так всё было понятно. Хороший день. Правильный день.
— Ладно, — сказал я. — Завтра с рассвета тренировка. Турнир уже скоро.
— Двенадцать дней, — повторил Матвей.
— Двенадцать дней. И каждый из них на счету.
Я допил остывший сбитень, поставил кружку на стол и посмотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, засыпала Слободка.
Князь шёл на турнир, чтобы защитить своё эго. Столичные повара точили ножи.
А я сидел на кухне в кругу своих людей и знал одно.
Я буду драться не за власть, а за тот смех, который сегодня стоял в этом зале. За Федьку, который нёс на руках спящую девчонку. За Гришку, который считает до тысячи и охраняет торт, как дракон — золото.
За них.
И поэтому я выиграю.