Страница 70 из 86
Это было трудно, потому что все шесть были хорошие, но папка учил: судьям несут не хорошее, а самое лучшее. Гришка наклонялся над каждым, разглядывал корку, крапинки, румяный бок. Один шарик был чуть темнее с одного бока — отложил. Второй чуть кривенький — отложил. Осталось три, круглых, ровных, в грибную точечку, как пёрышко рябчика.
Тарелки он взял простые, белые. На каждую положил золотой шарик. Рядом — щепотка крупной соли, которую дядя Щука привозит из порта. Сверху — два пёрышка зелёного лука, крест накрест.
Всё.
Гриша оглядел тарелки и засомневался. Пусто как-то. У грустного дяди вон — он скосил глаза на соседний стол — целая картина на тарелке. Жёлтый крем лежал волнами, как песок на отмели, сверху что-то нежное, воздушное, листики стоят торчком, капельки тёмного соуса по кругу. Красиво. В книжке у Вари была такая картинка — дворец и сад, и всё там было вот так же ровно и нарядно.
Только от дядиной картины не пахло домом. От неё пахло дорого. А это разные вещи: Гриша ел один раз дорого — вкусно было, спору нет, но живот не пел. Живот поёт от другого.
Он посмотрел на свой шарик. Корка, соль, лук. Если добавить что-то ещё — будет уже не честно, будет наряженное. Папка говорит: когда блюдо готово, ему ничего не должно быть нужно.
— Готово, — сказал Гришка.
— Слышали⁈ — Наташа взмахнула рупором над ареной. — Шестилетний повар Слободки закончил! Три тарелки отправляются к судьям!
Гришка слез с табуретки. Поставил три тарелки на маленький деревянный поднос — Сидор и его делал, с бортиками, чтоб не съезжало. Поднял. Поднос был тяжёлый, но терпимо. Хуже другое: идти до судейского стола было далеко. Аж через весь помост, а доски кое-где торчали краешками. Споткнёшься — и всё. Конец всему.
Он пошёл медленно.
Арена смолкла сама, без Наташки. Сотни людей смотрели, как маленькая фигурка в белом кителе несёт поднос через огромный пустой помост. Шаг. Ещё шаг. Гришка глядел под ноги, на доски, и держал поднос обеими руками, прижав локти, как учили.
На середине пути он на секундочку поднял глаза, чтобы папку найти.
Сашка стоял там же, у края помоста. Он смотрел на Гришу, и лицо у него было спокойное, а глаза — нет. Глаза у него были такие, что у Гришки внутри стало горячо, до самых пяток. Сашка ему кивнул.
Ну всё, папка. Теперь пусть пробуют.
Последние шаги дались легко. Гриша дошёл до судейского стола, поднялся на приступочку — её поставили заранее, он сам утром проверял — и поставил перед каждым судьёй тарелку. Перед Патриархом. Перед Демидовым. Перед заморским дядей Лораном.
— Вот, — сказал он. — Только вы сразу режьте, пока хрустит. Корочка ждать не любит.
Феофан посмотрел на шарик, потом на Гришу. Глаза у Патриарха были старые, в морщинках, и в этих морщинках пряталась улыбка.
— Уверен в том, что все хорошо, чадо?
— Уверен, — кивнул Гришка. — Я сердцем считал. Оно у меня не врёт.
Феофан помолчал. Затем привычным жестом перекрестил тарелку.
Демидов наклонился над своей тарелкой и понюхал. Борода у него зашевелилась.
— Ишь ты, — пробурчал он. — Лесом пахнет. Я в таком лесу мальцом грибы драл.
— Мы тоже там драли! — обрадовался Гришка. — Ну, не там, наверное. Но в похожем.
А Лоран не сказал ничего. Он сидел прямой, как новая ложка, и смотрел на золотой шарик внимательным взглядом. Потом взял нож. Повернул его в пальцах. Лицо у заморского судьи было закрытое, как ставни на ночь, и Гришка не понял — нравится ему запах или нет.
— Внутри золото, — на всякий случай предупредил Гриша. — Вы аккуратно, не пролейте.
По трибунам прокатился смешок и тут же стих, будто его прихлопнули. Все смотрели на нож.
У соседнего стола перестало шипеть.
Гришка оглянулся. Грустный дядя стоял неподвижно, с лопаткой в опущенной руке, и смотрел на судейский стол. Его красивое блюдо ждало рядом, уже готовое и нарядное, но он про него словно забыл. Он смотрел на нож Лорана, на золотой шарик, и лицо у него было белое-белое, как тот белок под коркой.
Лоран поднёс лезвие к шарику.
Корочка хрустнула.