Страница 66 из 86
В итоге получилось что-то мягкое, нежное и дрожащее. Блюдо было не похоже на яичницу или омлет. Скорее что-то среднее, как облако, упавшее на тарелку. Он посыпал сверху мелко нарезанной зеленью, которую нарвал за трактиром, и понёс тарелку из кухни.
Вот только… он не мог вспомнить кому он нес это блюдо, потому что запер это воспоминание под тяжёлый замок. Этот некто попробовал и замер, а потом посмотрел на него — на маленького грязного мальчишку с обожжёнными руками — и улыбнулся. И от этой улыбки Жан-Батисту в тот миг стало так тепло, что он забыл про ожоги, подзатыльники, про «Большую Устрицу» и про всё остальное.
Он приготовил что-то с любовью, и эта любовь вернулась к нему.
Это стало его последним блюдом, приготовленным с любовью.
Потому что потом он всё понял слишком рано и слишком жестко, как понимают дети, которым некогда взрослеть постепенно. Любовь делает слабым. Нежность делает уязвимым. Тот, кто готовит сердцем, — готовит для других, а тот, кто готовит головой, — готовит для себя и своего подъёма. А ещё славы.
Он взял это тёплое воспоминание, убрал его в самый тёмный угол своей памяти, повесил замок и выбросил ключ.
С тех пор он готовил только ради победы.
В четырнадцать лет он сбежал из «Большой Устрицы» и добрался пешком до столицы Западной Короны. Голодный, в рваной одежде и с украденным у отца ножом за поясом он нанялся в первый же приличный трактир — чистить котлы за еду. Спал он в подвале на мешках, как привык. Но теперь у него была цель — подняться как можно выше. Подняться не смотря ни на что.
В восемнадцать он подсидел своего первого шефа. Показал хозяину ресторана свой соус и доказал, что старый шеф больше не нужен. Его выгнали на следующий день, а Жан-Батист занял его место.
В двадцать два он уничтожил своим пугающим совершенством соседний ресторан. Его кухня была так хороша, что клиенты перестали ходить к конкурентам, и те закрылись, а хозяин повесился. Жан-Батист узнал об этом за завтраком.
В двадцать пять он победил второй ресторан. К тридцати годам в столице Западной Короны не осталось ни одного заведения, которое могло с ним соперничать. Его боялись, ненавидели и боготворили. Он кормил королей и герцогов, и каждое его блюдо было произведением безжалостного гения, в котором не было ни капли тепла — только точность и абсолютное совершенство.
Он вырезал из себя сердце и вставил вместо него алчный до побед огонь.
И вот теперь он стоял на деревянном помосте посреди северного захолустья, а напротив него на кривой табуретке стоял шестилетний мальчишка с чистыми руками и счастливой улыбкой. И ведь он стоял на своей табуретке не потому, что его заставили, и не потому, что ему больше некуда идти, а потому что ему нравится готовить.
Нравится.
Жан-Батист открыл глаза.
Арена вернулась. Гришка стоял напротив и раскладывал яйца на полотенце, напевая что-то себе под нос. На кулинарном поединке, перед сотнями зрителей, напротив лучшего мастера Западной Короны — он напевал.
И Жан-Батист принял решение.
Теперь ему мало просто выиграть. Выиграть — это само собой, это даже не обсуждается. Нет. Он уничтожит этого ребёнка. Приготовит нечто такое, от чего его рецепторы сгорят, а его детская уверенность рассыплется в пыль. Он покажет ему, что кухня — это не игра и не радость. Кухня — это война, кровь и боль, и тот, кто пришёл сюда с улыбкой, уйдёт навсегда.
Потому что если этот мальчишка победит — если его счастливые глаза и чистые руки окажутся сильнее, чем двадцать пять лет крови и железа, — то всё, через что прошёл Жан-Батист, не стоит ничего.
А этого он допустить не мог.
Гришка на своей табуретке повернулся к нему и спросил с детским любопытством:
— А вы что будете делать?
Ему явно было интересно, что приготовит его соперник.
Жан-Батист посмотрел на него сверху вниз в глаза, в которых не было ничего, кроме искреннего интереса. В другой жизни он бы, наверное, улыбнулся этому мальчишке. Показал бы, как правильно держать венчик. Поправил бы колпачок.
Но та жизнь осталась в «Большой Устрице», на дне ящика из-под яблок.
— Увидишь, — сказал он тихо, с той пугающей мягкостью, с которой палач отвечает на вопрос приговорённого.
Гришка пожал плечами — мол, не хочешь говорить, не надо — и вернулся к своим яйцам.
Жан-Батист повернулся к столу, положил ладони на гладкое дерево и выдохнул, выпуская из себя всё, что мешало работать. На рабочей поверхности нет места для эмоций.
Он открыл кожаный саквояж с ножами.
Лезвие ножа показалось оттуда, и солнце вспыхнуло на его кромке так ярко, что кто-то на трибунах прикрыл глаза.
Жан-Батист выбрал свой главный нож. Пальцы сомкнулись привычным хватом.
На продукты он даже не посмотрел. Левая рука протянулась и взяла яйцо на ощупь. По весу и температуре скорлупы он определил: свежее, правильное. Отложил. Взял второе и еще одно.
Потом он взялся за грибы.
Нож опустился на доску, и трибуны затихли. Лезвие двигалось так быстро, что превращалось в серебряный веер. Грибы просто распадались и исчезали. Только что лежали целые шляпки, а через мгновение на доске осталась россыпь мельчайших одинаковых кусочков.
— Что происходит⁈ — Наташин голос ударил из рупора по трибунам. — Заморский маэстро режет грибы, и я не вижу его рук!
Она осеклась, потому что ей не хватило слов описать то, что он делал.
Жан-Батист рубил грибы снова и снова, превращая их в однородную пасту. Удары ножа слились в единую барабанную дробь.
Лук — следом с той же скоростью и точностью. Кольца, полукольца, мелкий кубик — он переключался между нарезками без малейшей паузы.
На соседнем столе Гришка тоже начал работать. Жан-Батист слышал краем уха — тихий стук ножичка, плеск воды, бормотание себе под нос. Мальчишка что-то варил в маленьком горшке и помешивал деревянной ложкой. Будто сидел у бабушки на кухне, а не на арене.
Жан-Батист не смотрел в его сторону. Мальчишка был фоном. Существовали только доска, нож и продукты.
Он поставил на огонь медный сотейник и бросил кусок масла. Оно зашипело, запенилось, и горячий сливочный запах поплыл над помостом. На трибунах сглотнули.
В растопленное масло полетел лук. Шипение стало громче, из сотейника поднялся парок. Жан-Батист мешал деревянной лопаткой, считая секунды. Лук должен стать прозрачным — не подрумяниться, а только отдать сок. Семнадцать секунд и ни одной больше.