Страница 59 из 86
— Анри Лоран! — Наташа оживилась, конспект упал на стол, и глаза её загорелись тем самым огнём, который я уже научился узнавать. Наташкин бес проснулся. — Он из Западной Короны! Самый крупный поставщик специй и пряностей ко двору Великого Князя!
— Поставщик двора, — я нахмурился. — Значит, он связан с Всеволодом.
— Нет! — Наташа замотала головой. — В том-то и дело! Он не подданный, он заморский торговец! У него собственная лавка в столице. Князь у него покупает, а не командует. Лоран богаче половины нашей знати и плевать хотел на местные интриги. Он независимый, Александр. По-настоящему независимый.
Я переглянулся с Варей. Она чуть приподняла бровь — заинтересовалась.
— И он сейчас здесь? — спросил Матвей.
— Приехал четыре дня назад! — Наташа уже подпрыгивала на лавке. — Живёт в «Серебряном Тетереве», лучшем гостевом доме в городе. Жалуется на местную еду, страдает от скуки и ждёт турнира, как забавное варварское зрелище. Я его знаю, мы в столице пересекались на приёмах. Он страшный сноб и самый капризный гурман, которого я видела в жизни. В столице ходил только в три заведения, остальные считал ниже своего достоинства.
— Сноб и гурман, — повторил я. — Значит, предлагаешь его?
Наташа замялась.
— Ну… уговорить его — это как каменную стену просить подвинуться. Он всех вокруг считает варварами, а нашу кухню — оскорблением вкуса.
— Звучит обнадёживающе, — сказал Матвей.
— Но! — Наташа подняла палец. — Он обожает, когда его удивляют. Если его чем-то зацепить — он клюнет.
Я встал и прошёлся вдоль стойки, прикидывая. Заморский аристократ. Не подданный Князя — независимый торговец с собственным весом и репутацией. Из Западной Короны — чужой для всех сторон. Его мнение оспорить сложно, потому что за ним стоят деньги и международный авторитет. И если он согласится — Всеволоду нечем будет крыть. Три судьи, три разные силы: Церковь, торговля и заморский эксперт.
Идеально.
— Где этот «Серебряный Тетерев»? — спросил я.
— На главной улице, рядом с Управой!
— Тогда идём.
— Прямо сейчас⁈ — Наташа вытаращилась. — Я в чернилах!
— Вытри и пойдём. Шесть дней, Наташа. Некогда причёсываться.
— Я иду с вами, — сказал Матвей и встал.
— И я, — Гришка слез с табурета с видом человека, которого никто и не думал оставлять.
— Гришка, тебе не надо… — начала было Варя.
— Надо, — отрезал Гришка. — Если этот мсье такой капризный, пусть попробует мою стряпню. Ещё никто не устоял.
Наташа фыркнула. Матвей усмехнулся. Варя покачала головой.
— Ладно. Пошли удивлять каменную стену, — уголками губ усмехнулся я.
* * *
«Серебряный Тетерев» оказался именно таким, каким я его себе представлял, — лучшее заведение для людей, которым обычное лучшее недостаточно. Каменный первый этаж, резные наличники, широкое крыльцо с навесом и привратник в чистом кафтане, который посмотрел на нашу компанию с выражением лёгкого ужаса.
Оно и понятно. Я — в рабочем кителе. Матвей — тоже в кителе, с закатанными рукавами. Варя — в тёмном платье управляющей. Наташа — с чернильными пятнами на пальцах, которые она пыталась оттереть по дороге и только размазала. И Гришка — шестилетний пацан, который нёс под мышкой завёрнутую в полотенце миску с мраморными яйцами, потому что отказался идти без них.
— К мсье Лорану, — сказала Наташа привратнику тоном, который не допускал возражений. — Наталья Воронцова. Он меня знает.
Привратник посмотрел на неё, на чернила, на Гришку с миской. Видно было, что ему очень хочется захлопнуть дверь, но фамилия Воронцова сделала своё дело — он посторонился и повёл нас по широкой лестнице на второй этаж.
Мсье Лоран занимал лучшие покои — три комнаты анфиладой, с высокими окнами и мебелью, которая стоила, наверное, больше, чем весь мой трактир. Привратник постучал, из-за двери донеслось капризное «Entrez!», и мы вошли.
Первое, что я увидел — тёмно-бордовый шёлковый халат с золотой вышивкой. Он был наброшен на худые плечи так небрежно, что было ясно — эта небрежность стоит больше, чем чья-то старательность. Потом — перстни. Три штуки, на тонких длинных пальцах, которые обхватывали чашку с каким-то травяным отваром. И наконец — лицо.
Анри Лоран был мужчиной лет пятидесяти с лишним, сухощавым и бледным, с тонким хищным носом и такими глазами, которые, казалось, выставляли оценку всему, на что смотрели. Сейчас они смотрели на нас, и оценка, судя по выражению, была невысокой.
Он сидел в глубоком кресле у окна, вытянув ноги в мягких домашних туфлях, и на столике рядом с ним стояли чашка, блюдце с нетронутой булочкой и раскрытая книга. На его лице лежала печать такой мировой скорби, будто он последние четыре дня провёл не в лучшем гостевом доме, а в тюрьме.
— Натали! — он приподнялся в кресле, и его скучающее лицо чуть оживилось. — Какой сюрприз. Я думал, все цивилизованные люди давно бежали из этого… — он обвёл рукой комнату, имея в виду, очевидно, весь город, — … места.
— Мсье Лоран, — Наташа подлетела к нему, присела в реверансе и затараторила на смеси северного с обрывками его языка, которые, видимо, нахватала на столичных приёмах. — Как я рада вас видеть! Как ваше здоровье? Как вам город?
— Здоровье моё страдает, дитя, — Лоран поморщился так, будто ему наступили на ногу. — Страдает от местной кухни. Мой желудок подал прошение об отставке. Только вчера я обнаружил приличное место под названием «Золотой гусь». Название так себе, а вот блюда там удивительны. Жемчужина вашего города, скажу я вам.
Он перевёл взгляд на нашу компанию и его тонкие брови поползли вверх.
— А это кто?
— Мсье Лоран, позвольте представить! — Наташа обернулась ко мне и сделала широкий жест, чуть не сбив локтем чашку со столика. — Александр Веверин! Хозяин трактира «Веверин», ктитор Северной епархии и организатор Великого Кулинарного Турнира!
Лоран окинул меня взглядом как окидывают мебель в лавке, прикидывая, стоит ли её покупать. Его глаза задержались на моих руках — привычка, которую я узнал. Так профессионалы оценивают друг друга. По рукам.
Потом он посмотрел на Матвея, на Варю, на Гришку с миской, и его лицо приобрело выражение, которое я бы назвал вежливым недоумением.
— Повар, — сказал он. — Тот самый повар, из-за которого вся эта суета?
— Тот самый, — подтвердил я.
— Хм, — сказал Лоран, и в этом «хм» уместилось столько снисходительности, что хватило бы на десятерых.