Страница 36 из 86
— Мне не нужны чудеса, Владыка. Цифры говорят, что этот парень создал продукт, которого нет ни у кого, и спрос на этот продукт будет расти быстрее, чем он успеет его производить. Кто контролирует такой продукт — контролирует рынок. Кто контролирует рынок — контролирует деньги. А кто контролирует деньги…
— Тот контролирует всё, — закончил Феофан.
— Именно. Северу нужен свободный рынок, Владыка, а не княжеская удавка или гильдейские поборы — свободная торговля, где каждый может купить и продать без посредников. Веверин строит именно это и если его поддержать сейчас, через десять лет Вольный город станет торговой столицей Севера. А торговая столица, Владыка, приносит в казну больше, чем десять военных походов, и при этом не оставляет после себя могил.
Данила смотрел на Демидова и думал, что за всю неделю дороги старый лис не сказал столько слов, сколько за последние три минуты. Видимо, Патриарх был одним из немногих людей, ради которых Демидов считал нужным раскрывать рот.
Феофан долго молчал. Возок покачивался, колёса скрипели, за окном мелькали строительные леса и деревянные каркасы.
— Могил, — повторил он тихо, и лицо его потемнело. — Знаешь, Фрол Лукич, у меня на столе в Княжеграде лежат стопки долговых книг, от которых голова раскалывается. Каждая страница — красные чернила. Расходы на походы Всеволода, на его дружину, на его славу, которую воспевают в песнях. А я смотрю на эти цифры и думаю — на эти деньги можно было построить десять школ, двадцать лечебниц, накормить тысячи голодных. Вместо этого — пепелища и могилы.
Он посмотрел в окно.
— А тут какой-то рыжий повар делает то, что должна делать власть. Строит, кормит, лечит. Просто потому что может и хочет.
Феофан повернулся к Илариону.
— Ты был прав, старый волк. Стоило тащиться.
Иларион ничего не ответил, только чуть наклонил голову — и Данила мог бы поклясться, что видел, как в его мёртвых глазах мелькнуло что-то живое и тёплое.
Данила сидел в своём углу и боялся дышать, чтобы не спугнуть момент. Он понимал, что происходит тем самым купеческим чутьём, которое кормило его тридцать лет. Три самых могущественных человека державы — не считая самого Князя — только что, в трясущемся возке договорились о главном.
Церковь и деньги — два столпа, на которых держалась держава — сошлись в одной точке. И точка эта была трактиром с резным драконом над дверью.
Возок свернул на последнюю улицу, и впереди показалась площадь перед «Вевериным». Даже отсюда Данила видел, что площадь забита экипажами, а у крыльца трактира толпятся люди в дорогих кафтанах.
— Приехали, — сказал Данила. — Владыка, Фрол Лукич — добро пожаловать в Слободку.
Феофан посмотрел в окно на резного дракона, горящего медью в вечернем свете, и усмехнулся.
— Ну, — сказал он, — посмотрим, чем этот дракон кормит.
Возок остановился, и Данила первым выскочил наружу, чтобы придержать дверцу и подать руку Патриарху.
Площадь перед трактиром гудела. Экипажи и возки стояли так плотно, что между ними едва протискивались слуги. У коновязей фыркали лошади, кучера переругивались из-за мест, а на крыльце «Веверина» собралась компания, при виде которой у Данилы привычно ёкнуло в груди — хоть он и знал, кого ожидать.
Совет Господ — все четверо. Вершинин стоял чуть впереди, разговаривая с кем-то в дорогом кафтане. Голицын — рядом, молчаливой тенью. Бехтерев и Галочкин чуть поодаль. Михаил Игнатьевич беседовал с Зотовой, которая слушала его с таким выражением, будто делала одолжение всему миру. Кирилл Воронцов из «Золотого Гуся» стоял у перил и нервно крутил в пальцах пуговицу кафтана.
И ещё трое, которых Данила не сразу узнал. Крупный мужчина с окладистой седеющей бородой и добродушными глазами — Мстислав Долгоруков, к которому Данила ездил с табличкой. Рядом с ним — молодая женщина в строгом тёмном платье, с прямой спиной и таким лицом, будто ей предстоит не ужин, а казнь. А чуть позади — загорелый южанин, который крутил головой во все стороны и разглядывал резного дракона над дверью с выражением влюблённого мальчишки.
Данила помог выбраться Феофану. За Феофаном вылез Демидов. Последним выбрался Иларион со своим посохом.
И на крыльце стало тихо.
Первым замолчал Вершинин. Он увидел Феофана, и его тонкая лисья улыбка замерла на полудвижении, как будто её приклеили. За ним осёкся Голицын — а этот, казалось, вообще никогда и ничему не удивлялся.
Зотова не изменилась в лице — но Данила заметил, как её пальцы на секунду сжались на рукояти веера. Для Снежной Королевы это было равносильно обмороку.
Михаил Игнатьевич посмотрел на них и медленно кивнул с выражением человека, который давно ожидал чего-то подобного и рад, что не ошибся.
Мстислав Долгоруков смотрел на эту троицу. На его лице Данила прочитал спокойное удовлетворение. Старый царедворец, который привык видеть расстановку сил раньше других, явно подтверждал свои расчёты.
А вот молодая женщина рядом с ним побелела. Данила не знал, кто она, но по тому, как Мстислав покосился на неё и по чертам лица все же предположил, что дочь. Та самая повариха Великого Князя, которая приехала уничтожать Сашку.
Бедная девочка. Она собиралась воевать с деревенщиной, а деревенщина привёз к себе на ужин Патриарха.
Загорелый южанин стоял с открытым ртом и переводил взгляд с Феофана на Демидова и обратно. Потом тихо прошептал что-то на своём языке — Данила не расслышал, но по интонации понял, что это было что-то восторженное.
Феофан первым нарушил тишину. Он посмотрел на крыльцо, на застывших людей и улыбнулся.
— Добрый вечер, — сказал он негромко. — Что-то вы все такие серьёзные. Мы не на похороны приехали, мы на ужин.
Вершинин опомнился первым — лис всегда приходил в себя быстрее других. Шагнул вперёд и поклонился.
— Владыка, — голос его звучал спокойно, но Данила подметил, как у него подрагивает правая бровь. — Какая честь. Мы не ожидали…
— Не ожидали — и хорошо, — Феофан махнул рукой. — Терпеть не могу, когда ожидают. Начинают суетиться, ковры стелить, речи готовить, а я просто есть хочу с дороги.
Он повернулся к Демидову.
— Фрол Лукич, идёшь?
— Иду, — сказал Демидов, и они двинулись к крыльцу плечом к плечу.
Данила шёл следом и наблюдал за реакциями. Совет Господ расступился, пропуская Патриарха и Демидова на крыльцо. Каждый из четвёрки кланялся с тем настоящим уважением, которое бывает только между людьми, понимающими вес друг друга.