Страница 3 из 86
Белозёров вышел, тихо прикрыл за собой дверь и забрался в телегу. Демьян уже сидел на козлах, натянув капюшон по самые брови.
— Едем, — сказал Белозёров. — К Северным воротам.
Демьян тронул вожжи, и телега заскрипела по мокрой мостовой.
* * *
Телега скрипела по тёмным улицам. Белозёров сидел в её чреве, среди рогожи и соломы, прижавшись спиной к сундуку с золотом, и смотрел в щель между пологом и бортом.
Вольный город спал.
Редкие фонари горели у богатых домов, бросая жёлтые пятна на мокрую мостовую. Дождь не прекращался. Где-то лаяла собака и скрипела ставня.
Демьян правил молча, не погоняя лошадей.
Белозёров знал эти улицы наизусть. Много лет он ездил по ним в дорогой карете, а сейчас он трясся в крестьянской телеге, в мятом плаще, с кинжалом под полой и сундуком ворованного золота под задницей.
Как же всё перевернулось.
Телега свернула на Кузнечную. Белозёров узнал угловой дом — здесь жил Прохор Игнатьич, трактирщик, который раньше платил Гильдии за право торговать, а теперь, говорят, бегает к Веверину на какие-то уроки. Предатель. Впрочем, какая теперь разница.
Дальше — Рыбный переулок. Харчевня Савелия, где подавали кислые щи за медяк. Белозёров её помнил, потому что именно через Савелия он когда-то прокручивал левые поставки рыбы — мимо гильдейских сборов, прямо в свой карман. Мелочь, но из мелочи складывалось серебро, а из серебра — те самые слитки, которые сейчас тихо позвякивали за его спиной.
Телега выехала на широкую Торговую улицу, и Белозёров невольно подался к щели.
Вот оно. То, из-за чего всё рухнуло.
— Сколько до ворот? — спросил он тихо.
— Три квартала, — отозвался Демьян с козел. — Минут десять.
Белозёров нащупал под плащом рукоять кинжала. Стража на Северных воротах была его — он купил десятника ещё месяц назад, на всякий случай. Ворота будут приоткрыты, как договаривались. Проскочат тихо, свернут на тракт, и к рассвету будут уже далеко.
Он прикрыл глаза и попытался успокоить сердце, которое колотилось так, будто хотело выломать рёбра.
Три квартала. Десять минут. А потом — свобода.
Телега свернула в узкий проулок, срезая путь к воротам. Здесь было совсем темно — ни одного фонаря, только далёкий отблеск огня на сторожевой башне. Колёса загрохотали по булыжнику, и Белозёров поморщился от шума.
— Тише, — шикнул он.
— Мостовая кривая, — буркнул Демьян. — Ничего не поделаешь.
Проулок вывел на последнюю улицу перед воротами. Белозёров снова прильнул к щели и увидел впереди тёмную громаду надвратной башни. Ворота были приоткрыты. Десятник сдержал слово.
Свобода. Вот она, в ста шагах.
— Давай, — выдохнул Белозёров. — Давай, Демьян.
Телега прошла в щель между створками, колёса загремели по деревянному настилу подворотни, и вот — тракт. Мокрая, раскисшая дорога, уходящая в темноту. Ни огня, ни души. Только дождь и ветер.
Белозёров выдохнул так, что в груди заболело. Получилось. Он выбрался.
— Гони, — сказал он, и голос его дрогнул от облегчения. — Гони, Демьян, не останавливайся до рассвета.
Демьян хлестнул лошадей. Телега рванулась вперёд, колёса зачавкали по весенней грязи.
Белозёров откинулся на сундук и закрыл глаза. Сердце постепенно успокаивалось. Он уезжал. Оставлял позади город, жену, сыновей, кресло посадника. Оставлял Веверина с его драконом, Совет с его интригами, Князя с его жадностью. Пусть грызутся и делят руины. А он…
Телега дёрнулась и встала.
Белозёров открыл глаза.
— Демьян? — позвал он. — Чего встал?
Демьян не ответил.
Белозёров приподнял полог и выглянул наружу.
Впереди, в тридцати шагах, поперёк тракта стояли две повозки. Они перегораживали дорогу.
А из темноты по обе стороны дороги, выступали люди. Десять, может, двенадцать. В кожаных доспехах, с оружием. Двигались слаженно, молча, как волчья стая, берущая добычу в кольцо.
У Белозёрова оборвалось внутри.
— Демьян! — крикнул он. — Разворачивай!
Но Демьян сидел на козлах неподвижно. Потому что сзади, со стороны ворот, дорогу тоже перекрыли.
Белозёров выхватил кинжал и полез из телеги. Ноги увязли в грязи по щиколотку, дождь хлестнул по лицу, и он заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.
— Стоять! — рявкнул он, выставив клинок перед собой. — Я посадник Вольного города! Кто посмел…
— Бывший посадник, — произнёс знакомый голос из темноты.
Из-за передней повозки вышли двое. Первого Белозёров узнал сразу — Илья Петрович Вершинин. Лис, чьи руки были в каждом крупном деле города последние тридцать лет. В дорожном плаще поверх дорогого кафтана, без оружия, с лёгкой улыбкой на тонких губах. За ним — Дмитрий Фомич Голицын.
Белозёров почувствовал, как немеют пальцы на рукояти кинжала.
— Вершинин, — выдавил он. — Какого чёрта?
— Еремей Захарович, — Вершинин подошёл на три шага и остановился. Руки его были сложены за спиной, голова чуть наклонена. — Куда же ты в такую непогоду? Ночь, дождь, грязь. Простудишься, не дай бог.
— Не твоё дело, — Белозёров крутил головой, пытаясь сосчитать людей. — Я свободный человек. Еду, куда хочу.
— Свободный, — повторил Вершинин задумчиво. — Конечно, свободный. Только вот какая незадача, Еремей Захарович. Свободный человек обычно не грузит золото в телегу посреди ночи и не бежит через Северные ворота, как крыса с тонущего корабля.
Белозёров дёрнулся.
— Откуда ты…
— Десятник на воротах, — подсказал Голицын из-за плеча Вершинина. — Ты его купил месяц назад, а мы купили его вчера. Недорого, кстати. Ты переплатил.
Белозёров медленно опустил кинжал. Руки тряслись, и он надеялся, что в темноте этого не видно.
— Чего вы хотите? — спросил он, и голос его скрипнул.
Вершинин помолчал, глядя на него с той самой улыбкой, от которой у Белозёрова всегда сводило зубы.
— Помнишь разговор в кабинете Михаила Игнатьевича, Еремей? — спросил он мягко. — Ты тогда перед Вевериным сидел, каялся, грехи признавал. Трогательно было, душевно. Мы с Дмитрием Фомичом прямо растрогались.
Белозёров побледнел.
— Вы…
— За стенкой стояли, — кивнул Вершинин. — Каждое слово слышали. Про убийцу — слышали. Про стилет — слышали. Про отравление в камере и поджог трактира, про купленную стражу, серых плащей, которые собирались детей-курьеров лупить, — тоже слышали.
Он загибал пальцы, и с каждым загнутым пальцем Белозёров становился бледнее.